Б — значит башерт

Башерт

Поиск человека, который дополняет тебя и которого ты идеально дополняешь предопределённая родственная душа. Настоящее.

Сталь скрипела так пронзительно и болезненно, что звук вырвался из разума и ударил по ушам, хотя никто, кроме Чарльза, и не мог этого услышать.

Скрежет моментально прошиб его насквозь, напоминая столкновение двух сил, которые никогда не должны были соприкоснуться. Даже континентальный сдвиг был бы менее мощным, и Чарльза едва не сбило с ног — он в последнюю секунду вспомнил про защиту собственного разума. Но отсрочка была недолгой.

Вместо того, чтобы уменьшить громкость звука (он освоил это умение, годами самостоятельно совершенствуя свою телепатию), Чарльз поступил упрямо и рискованно — выследил в чреде беспорядочных звуковых волн источник этого сводящего с ума шума.

Путь привёл его к мужчине, который тонул как в фигуральном, так и в буквальном смысле слова. Чарльз пытался достучаться до разума этого человека, взять его под контроль, успокоить, но что-то грубое и острое удерживало его на расстоянии. Во рту явственно ощущался привкус металла. Никогда ранее с Чарльзом не случалось ничего подобного.

Он никогда не сталкивался с разумом, несущим настолько огромное бремя насилия и горя, что любая попытка понять, чем оно вызвано, заставляла Чарльза задыхаться от запаха крови.

«Что ты такое? Монстр? Разрушительное возмездие?»

Он бросился к краю палубы, настолько сфокусированный на своей цели, что не замечал никого вокруг, даже женщину, которая привела его сюда. Если бы она не схватила его за руку и не попыталась вытряхнуть из ступора, в котором он оказался, Чарльз, скорее всего, заглушил бы и её тоже.

Но она успела спросить:

— Что это? Кто это был?

Панике в её голосе удалось достучаться до Чарльза, и он снова увидел её чётко, но лишь на время, необходимое для ответа.

— Это… — он посмотрел вниз, туда, где потоки винно-тёмной воды поглощали одинокий силуэт мужчины, демонстрировавшего способности, которые не могли быть ничем иным, кроме телекинеза.

— … Это Эрик, — Чарльз практически прошептал имя, будто оно было запретным словом, и сумасшедшая улыбка тронула его губы. Он начал раздеваться, сбрасывая пальто и свитер, в то время как его взгляд оставался прикованным к фигуре этого Эрика.

«Эрик, Эрик, Эрик»…

— Его зовут Эрик, — повторил он вслух, словно торжественное объявление. Едва взглянув на женщину позади себя, Чарльз подошёл к краю палубы, ощущая нервные всплески адреналина и слепую веру, а затем нырнул в поджидающую его океанскую пучину.

Несколько эмоций ворвалось в него одновременно, пытаясь процарапать себе путь наружу — страх, возбуждение, тревога, восторг. Вода наполняла лёгкие, но ему было плевать.

«Ты такой же, как и я, не так ли?»

Чарльз яростно грёб против волн, пытаясь удержать человека, попавшего в ловушку собственных сомнений и горя. Он хотел переманить Эрика на свою сторону, показать ему, что завтрашний день может быть лучше — и не усеян пеплом и новыми смертями.

«О, ты сильный и пугающий. И я хочу узнать о тебе больше».

<u>1942</u>

Внутри была темнота и смоляная безвестность, в которой Эрик мог дать отдых своему измождённому разуму. Времени здесь просто не существовало. Не было невыносимых дней, бесчисленных недель и даже месяцев горя. Только темнота.

И так было до тех пор, пока кто-то не постучал по железной поверхности, нарушая мир, в который он хотел погрузиться. Эрик крепко зажмурился и стал молиться Богу, который, он надеялся, всё ещё слушает, чтобы его просто оставили в покое.

Но крышка открылась, и негромкий голос произнёс: «Пора работать, аруш<sup>1</sup>», а затем опустившаяся вниз рука потрепала Эрика по волосам. Пальцы скользнули сквозь пряди и помассировали кожу головы. Эрик помимо воли вспомнил, как отец точно так же будил его каждый раз, когда он спал слишком долго.

— Ещё часик, папа, пожалуйста, — пробормотал он.

Рука замерла.

— Я не твой папа. Это Аргус, аруш. Не забывай, где мы находимся. Тебе лучше вылезти отсюда, пока никто не увидел.

Аргус был сорокапятилетним албанцем с цыганскими корнями и единственным другом, которого Эрик встретил за первые четыре недели в лагере. В то время всё казалось ему нереальным, какой бы ощутимой ни была жестокость вокруг. Когда он думал о ней слишком долго, она начинала покалывать поры кожи. Но Эрик ни на секунду не забывал о том, в чём поклялся своему деду и кузинам, которых должен был защищать.

Он не забыл никого из них. Разве мог он не скучать по одинаковым улыбкам близняшек и карим глазам Герхарда? Он видел их везде, но особенно остро ощущал их присутствие в темноте — будто они все снова в канализационном тоннеле, и тонкие руки девочек обхватывают его за талию, а ладонь Герхарда прижимается к спине.

А затем приходили вспышки — из брызг крови и пуль, вспарывающих плоть.