Накануне. Вот толстый денежный пакет. Это из лесной дачи, от приказчика. Он пишет, что посылает полторы тысячи рублей, которые он отсудил у кого-то, выиграв дело во второй инстанции…
59 мин, 59 сек 12385
— Провидение услышало нас! Пришла наша избавительница, наш ангел! Мы спасены! Дети, на колени! На колени!
Госпожа Чаликова и девочки, кроме самой младшей, стали для чего-то быстро убирать со стола.
— Вы писали, что ваша жена очень больна, — сказала Анна Акимовна, и ей стало совестно и досадно.
«Полторы тысячи я ему не дам», — подумала она.
— Вот она, моя жена! — сказал Чаликов тонким женским голоском, как будто слезы ударили ему в голову.
— Вот она, несчастная! Одною ногой в могиле! Но мы, сударыня, не ропщем. Лучше умереть, чем так жить. Умирай, несчастная!
«Что он ломается? — подумала Анна Акимовна с досадой.»
— Сейчас видно, что привык иметь дело с купцами«.»
— Говорите со мной, пожалуйста, по-человечески, — сказала она.
— Я комедий не люблю.
— Да, сударыня, пятеро осиротевших детей вокруг гроба матери, при погребальных свечах — это комедия! Эх! — сказал Чаликов с горечью и отвернулся.
— Замолчи! — шепнула жена и дернула его за рукав.
— У нас, сударыня, не прибрано, — сказала она, обращаясь к Анне Акимовне, — уж вы извините… Дело семейное, сами изволите знать. В тесноте, да не в обиде.
«Не дам я им полторы тысячи», — опять подумала Анна Акимовна.
И чтобы поскорее отделаться от этих людей и от кислого запаха, она уже достала портмонэ и решила оставить рублей 25 — не больше; но ей вдруг стало совестно, что она ехала так далеко и беспокоила людей из-за пустяков.
— Если вы дадите мне бумаги и чернил, то я сейчас напишу доктору, моему хорошему знакомому, чтобы он побывал у вас, — сказала она, краснея.
— Доктор очень хороший. А на лекарства я вам оставлю.
Госпожа Чаликова бросилась стирать со стола.
— Здесь не чисто! Куда ты? — прошипел Чаликов, глядя на нее со злобой.
— Проводи к жильцу! Пожалуйте, сударыня, к жильцу, осмелюсь просить вас, — обратился он к Анне Акимовне.
— Там чисто.
— Осип Ильич не велел ходить в его комнату! — сказала строго одна из девочек.
Но Анну Акимовну уже повели из кухни через узкую проходную комнату, меж двух кроватей; видно было по расположению постелей, что на одной спали двое вдоль, а на другой — трое поперек. В следующей затем комнате жильца, в самом деле, было чисто. Опрятная постель с красным шерстяным одеялом, подушка в белой наволочке, даже башмачок для часов, стол, покрытый пенькового скатертью, а на нем чернильница молочного цвета, перья, бумага, фотографии в рамочках, все как следует, и другой стол, черный, на котором в порядке лежали часовые инструменты и разобранные часы. На стенах были развешаны молотки, клещи, буравчики, стамески, плоскозубцы и т. п., и висело трое стенных часов, которые тикали; одни часы громадные, с толстыми гирями, какие бывают в трактирах.
Принимаясь за письмо, Анна Акимовна увидела перед собой на столе портрет отца и свой портрет. Это ее удивило.
— Кто здесь у вас живет? — спросила она.
— Жилец, сударыня, Пименов. Он у вас на заводе служит.
— Да? А я думала, часовой мастер.
— Часами он занимается приватным образом, между делом. Любитель-с.
После некоторого молчания, когда слышно было только, как тикали часы и скрипело перо по бумаге, Чаликов вздохнул и сказал насмешливо, с негодованием:
— Правда говорится: из благородства да из чинов шубы себе не сошьешь. Кокарда на лбу и благородный титул, а кушать нечего. По-моему, если человек низкого звания помогает бедным, то он гораздо благороднее какого-нибудь Чаликова, который погряз в нищете и пороке.
Чтобы польстить Анне Акимовне, он сказал еще несколько фраз, обидных для своего благородства, и было ясно, что он унижал себя потому, что считал себя выше ее. Она между тем кончила письмо и запечатала. Письмо будет брошено, а деньги пойдут не на лечение, — это она знала, но все-таки положила на стол 25 рублей и, подумав, прибавила еще две красных бумажки. Тощая желтая рука госпожи Чаликовой, похожая на куриную лапку, мелькнула у нее перед глазами и сжала деньги в кулачок.
— Это вы изволили дать на лекарства, — сказал Чаликов дрогнувшим голосом, — но протяните руку помощи также мне… и детям, — добавил он и всхлипнул, — детям несчастным! Не за себя боюсь, за дочерей боюсь! Гидры разврата боюсь!
Стараясь открыть портмонэ, в котором испортился замочек, Анна Акимовна сконфузилась, покраснела. Ей было стыдно, что люди стоят перед ней, смотрят ей в руки и ждут и, вероятно, в глубине души смеются над ней. В это время кто-то вошел в кухню и застучал ногами, стряхивая снег.
— Жилец пришел, — сказала госпожа Чаликова.
Госпожа Чаликова и девочки, кроме самой младшей, стали для чего-то быстро убирать со стола.
— Вы писали, что ваша жена очень больна, — сказала Анна Акимовна, и ей стало совестно и досадно.
«Полторы тысячи я ему не дам», — подумала она.
— Вот она, моя жена! — сказал Чаликов тонким женским голоском, как будто слезы ударили ему в голову.
— Вот она, несчастная! Одною ногой в могиле! Но мы, сударыня, не ропщем. Лучше умереть, чем так жить. Умирай, несчастная!
«Что он ломается? — подумала Анна Акимовна с досадой.»
— Сейчас видно, что привык иметь дело с купцами«.»
— Говорите со мной, пожалуйста, по-человечески, — сказала она.
— Я комедий не люблю.
— Да, сударыня, пятеро осиротевших детей вокруг гроба матери, при погребальных свечах — это комедия! Эх! — сказал Чаликов с горечью и отвернулся.
— Замолчи! — шепнула жена и дернула его за рукав.
— У нас, сударыня, не прибрано, — сказала она, обращаясь к Анне Акимовне, — уж вы извините… Дело семейное, сами изволите знать. В тесноте, да не в обиде.
«Не дам я им полторы тысячи», — опять подумала Анна Акимовна.
И чтобы поскорее отделаться от этих людей и от кислого запаха, она уже достала портмонэ и решила оставить рублей 25 — не больше; но ей вдруг стало совестно, что она ехала так далеко и беспокоила людей из-за пустяков.
— Если вы дадите мне бумаги и чернил, то я сейчас напишу доктору, моему хорошему знакомому, чтобы он побывал у вас, — сказала она, краснея.
— Доктор очень хороший. А на лекарства я вам оставлю.
Госпожа Чаликова бросилась стирать со стола.
— Здесь не чисто! Куда ты? — прошипел Чаликов, глядя на нее со злобой.
— Проводи к жильцу! Пожалуйте, сударыня, к жильцу, осмелюсь просить вас, — обратился он к Анне Акимовне.
— Там чисто.
— Осип Ильич не велел ходить в его комнату! — сказала строго одна из девочек.
Но Анну Акимовну уже повели из кухни через узкую проходную комнату, меж двух кроватей; видно было по расположению постелей, что на одной спали двое вдоль, а на другой — трое поперек. В следующей затем комнате жильца, в самом деле, было чисто. Опрятная постель с красным шерстяным одеялом, подушка в белой наволочке, даже башмачок для часов, стол, покрытый пенькового скатертью, а на нем чернильница молочного цвета, перья, бумага, фотографии в рамочках, все как следует, и другой стол, черный, на котором в порядке лежали часовые инструменты и разобранные часы. На стенах были развешаны молотки, клещи, буравчики, стамески, плоскозубцы и т. п., и висело трое стенных часов, которые тикали; одни часы громадные, с толстыми гирями, какие бывают в трактирах.
Принимаясь за письмо, Анна Акимовна увидела перед собой на столе портрет отца и свой портрет. Это ее удивило.
— Кто здесь у вас живет? — спросила она.
— Жилец, сударыня, Пименов. Он у вас на заводе служит.
— Да? А я думала, часовой мастер.
— Часами он занимается приватным образом, между делом. Любитель-с.
После некоторого молчания, когда слышно было только, как тикали часы и скрипело перо по бумаге, Чаликов вздохнул и сказал насмешливо, с негодованием:
— Правда говорится: из благородства да из чинов шубы себе не сошьешь. Кокарда на лбу и благородный титул, а кушать нечего. По-моему, если человек низкого звания помогает бедным, то он гораздо благороднее какого-нибудь Чаликова, который погряз в нищете и пороке.
Чтобы польстить Анне Акимовне, он сказал еще несколько фраз, обидных для своего благородства, и было ясно, что он унижал себя потому, что считал себя выше ее. Она между тем кончила письмо и запечатала. Письмо будет брошено, а деньги пойдут не на лечение, — это она знала, но все-таки положила на стол 25 рублей и, подумав, прибавила еще две красных бумажки. Тощая желтая рука госпожи Чаликовой, похожая на куриную лапку, мелькнула у нее перед глазами и сжала деньги в кулачок.
— Это вы изволили дать на лекарства, — сказал Чаликов дрогнувшим голосом, — но протяните руку помощи также мне… и детям, — добавил он и всхлипнул, — детям несчастным! Не за себя боюсь, за дочерей боюсь! Гидры разврата боюсь!
Стараясь открыть портмонэ, в котором испортился замочек, Анна Акимовна сконфузилась, покраснела. Ей было стыдно, что люди стоят перед ней, смотрят ей в руки и ждут и, вероятно, в глубине души смеются над ней. В это время кто-то вошел в кухню и застучал ногами, стряхивая снег.
— Жилец пришел, — сказала госпожа Чаликова.
Страница 4 из 17
