Бах!

Скрежет лезвий по льду застал Отабека врасплох, вырвав его из мечтаний, хотя он знал, что комбинированный прыжок у Юры будет — и кстати, это означало, что программа подходит к концу. Собрав волю в железный кулак, он задвинул подальше свои безрассудные мысли и сосредоточился на текущем моменте.

Он уже знал, ни словом не обговорив это с Юрой, безошибочно верный момент мелодии, в который Юре нужно, чтобы его подстрелили: тогда, когда в последний раз вокал поднимется в вой. Это был единственный возможный, наилучший выбор. Идеальный момент для рок-звезды.

Отабек сложил из пальцев пистолет и прицелился. Переждал вращение, и… вот оно.

Он выстрелил в Юру — «Бах!» — с ухмылкой показал Юра в его воспоминаниях, у бортика и прошлой ночью тоже, в клубе, где Юра появился как галлюцинация у задней стены, фантазм в пурпурном пиджаке, требующий свести ему трек;«Бах!» — с этой вечной ухмылкой; а Отабек был фигуристом и диджеем, и его чувство времени было безошибочным. Удовлетворенный, он наблюдал, как Юра элегантно падает на лёд в выверенном каскаде движений.

Идеально.

Приветствия толпы поднялись над угасающей музыкой. Отабек не обращал на них внимания.

Это он сделал: из-за него Юра заманчиво растянулся посреди катка, сбитый им лично. Это зрелище поглотило его. Хотелось пройтись языком по линии мышц на обнажённом животе; руки чесались запустить пальцы Юре за пояс штанов и стащить их вниз, отсосать ему прямо там, в центре катка, и чтобы Юрины пальцы в ответ восхитительно приятно тянули его за волосы.

Он застыл, выпрямив спину, борясь с собой, чтобы оставаться неподвижным. Сейчас не время. Возможно, оно не наступит никогда. Все его опасения вернулись, напомнив, какая это в действительности глупая идея — развлекаться такими фантазиями. Отабек не должен — и не будет — ожидать чего-то большего, чем дружба, которой его уже одарили. Конечно, у Юры было непристойное выражение лица, когда Отабек стаскивал с него перчатки, но это было в разгар представления; никто не обещал, что оно выйдет за пределы катка, из круга огней софитов, прочь от давящего восторга толпы.

В конце концов, Юра был артистом. Способность пробудить эмоции у зрителей была неотъемлемой частью сущности любого фигуриста, её также делили на очки и категории, сравнивали со стандартом, высчитывали числовой результат, который потом предъявляли всему миру. Не было ни малейшего намека на то, что Юра и правда имел в виду то, что, как казалось, обещали его глаза, да и знал ли он вообще, что от этого обещания у Отабека глубоко внутри искрит и воспламеняется что-то, не поддающееся определению? Отабеку просто придётся довольствоваться тем, как он будет перебирать сегодняшнюю программу секунда за секундой, когда ночью окажется один в своем гостиничном номере.

Простыни он угваздает. Не забыть бы оставить горничной побольше чаевых.

На катке включили общее освещение, и Юра поднялся со льда, улыбаясь; их глаза снова встретились. И черт его знает, что разглядел на лице Отабека Юра, но усмешка его заострилась и стала дикой, словно он точно знал, что происходит у Отабека в голове и хотел поучаствовать.

Всякая мысль о самоконтроле испарилась, как начисто высыхает грязная лужица в пустыне, под опаляюще жарким выражением Юриного лица.

Это не было опрометчивым неведением, как предполагал Отабек. Черт, это не было даже напускной скромностью. Это всё было нарочно; так смотреть мог лишь тот, кто точно знал, какой произвёл эффект, и получал удовольствие от расчетливого хода. Это был взгляд триумфатора.

Юра всё спланировал. А Отабек нехило так влип.