Бал вампиров

Одна эта мысль наполняет мир вокруг радостью и светом. Я даже рад, что сейчас так рано темнеет. Тем уютнее нам будет сидеть в полумраке при свете камина, пить вино, рассматривать фотографии, если успею их напечатать. Пленки уже сушатся после закрепителя.

Нужно поторопиться. Сбегать в наше местное сельпо — купить шампанского, вина, дров для камина. И скорее смотреть пленки из Вены. Не было ли обманчивым то мимолетное чувство, которое посетило меня в Вене — что это моя лучшая съемка. В голове начинает звучать мелодия из мюзикла. Я бросаю еще один взгляд на пленки и понимаю — да, это была моя лучшая съемка. Не каждый способен на такое. Кстати, почему я никогда не уделял должного внимания пиару? Думая, что талант найдет свое признание. Нужно будет заняться маркетингом в социальных медиа.

Комната вдруг освещается красным светом. Это вдруг вышедшее солнце просвечивает сквозь листья еще не полностью опавшего клена. Я быстро одеваюсь и выскакиваю в сени. Громадные охотничьи резиновые сапоги деда стоят в углу. В них мне нисколько не страшна ноябрьская слякоть. Можно все время бежать напрямик, не выбирая обходные проходимые пути на размытой дороге.

Дачный поселок уже погружен в дрему, словно зверь, впавший в зимнюю спячку. Сезон закончился, и большинство разъехалось по московским квартирам. В редких домах теплятся признаки жизни. Окна отливают желтоватым или красноватым светом, или над трубой вьется жиденький дымок. Грунтовка, изъеденная колесами машин, глубокими ямками луж и следами редких прохожих, со временем превратилась в однородное месиво. Я радостно шлепаю по густой осенней каше, чувствуя себя снова беззаботным ребенком. Грязь звонко чмокает под ногами. Размахиваю руками, словно счастливый осенний дембель. Если кто-то сейчас наблюдает за мной из окна какой-нибудь покосившейся профессорской дачи, он решит, что я пьян в дрова или лишился рассудка. Здоровенный детина в сапожищах до пупка, в куртке заляпанной грязными брызгами, бодро марширует по пустынной проселочной дороге. Солнечный свет едва пробивается сквозь густые низкие тучи. Еще час-полтора и совсем стемнеет.

В сельпо критически осматриваю полки, и слышу внутренний голос: «Да, это не Вена. Просекко здесь не найти». Внезапно меня осеняет — Вена! Я совсем забыл про дедов дом! Как только будет возможность, надо снова ехать на поиски. Иначе никогда себе не прощу, что ослепленный любовью, я предал память горячо любимого деда.

Еще раз мысленно попеняв на небогатый ассортимент, кидаю в пакеты необходимый для романтического вечера минимум, расплачиваюсь и спешу домой.

На скорую руку собрав на стол, звоню Миле. Она уже недалеко. Надо срочно проверить пленки!

Я бросаюсь в подвал. Первая — с утренней фотосессии оказывается великолепной. Предчувствия меня не обманули. Я — гений! В предвкушении следующего доказательства моей гениальности, я торопливо дергаю с веревки другую пленку. На первом кадре Мила улыбается, стоя посреди пустынного партера. Когда же я успел сделать этот кадр? Может в антракте? Мой взгляд жадно скользит дальше. Интересно, насколько мне удалось передать атмосферу того прекрасного вечера? Того беззаботного веселья среди венцев, наряженных в костюмы вампиров? Чушь какая-то — на пленке только интерьеры театра. Смотрю еще и еще и ничего не могу понять! Ведь точно помню, что людей было слишком много. Они постоянно попадали в кадр. Помню, как жутко нервничал из-за лестницы. В смысле, из-за людей, заслоняющих красивый кусок литой лестницы, на фоне которой я снимал Милу. А теперь на пленке отчётливо виден каждый изгиб, каждый чугунный завиток и цветок этой чертовой лестницы. Потому что на ней никого нет, кроме Милы.

Надо успокоиться и проверить эту пленку до конца. После буду решать звонить мне знакомому психиатру или просто завязывать с фотографией. Дальше кадры объятий с вампиром. Только, вот незадача, Милин партнер по актерской игре на них отсутствует. На секунду возникает мысль, что если смотреть отстраненно, в съемке присутствует странное очарование. На всех кадрах Мила застыла в невероятных позах или элегантно парит в невесомости. Рассеянно перебираю пленку дальше, старательно делая вид, что ничего особенного не происходит. Но на последнем кадре меня бросает в холодный пот. Это тот самый кадр, сделанный услужливым портье перед нашим отъездом на родину. Кадр, который я хотел распечатать в маленьком формате — чтобы поместился в моем портмоне. На этом фото я довольно улыбаюсь, только теперь непонятно чему. Ведь я там — один. Вздрагиваю от скрипа двери и оборачиваюсь. На пороге стоит и улыбается Мила.

— Как ты меня напугала… Бросаюсь к ней как к спасательному кругу. Сейчас она меня поцелует, утешит и все будет хорошо. Она протягивает ко мне руки, я обнимаю ее:

— Ты меня любишь?

— Да..

Две тоненькие иглы вонзаются мне в шею. Я теряю сознание.

— Смотри, какой сочный. Одно из преимуществ полета в экономе было — такие вот экземпляры.