Бант-Лэнд

— Уходить отсюда надо… Но они никуда не пошли. Оторопь не проходила ещё долго, и они продолжали бестолково озираться по сторонам, так и не обнаруживая ничего нового. В душу закралось ощущение, понять которое они пока не могли — перед ними будто предстало какое-то древнее знание, ответ на многие вопросы бытия, но было оно слишком велико, а они — слишком малы. Никто из них не помнил, как в тишине, изредка прерываемой короткими фразами, у них развязался разговор, который вряд ли бы случился в ином месте. Они обменивались словами о таинствах мироздания, пытаясь отгородиться от того мира, что остался снаружи, и выстроить картину своего понимания из других, более подходящих для этого знаний. Но и эти знания были слишком поверхностны. Только Дрозду удавалось выйти к дальним задворкам понимания — он был начитан странной литературой, что-то говорил о своих экспериментах с психоактивными веществами и выходах в место, которое он называл «астралом». Было видно, что несмотря на обширность своего опыта, оказавшись здесь, он растерял веру в то, что на самом деле мог прикоснуться к чему-либо «сверх-естественному» — сам факт нахождения в этом месте был опровержением всему, всё казалось иллюзией, как когда-то, после унижения в Бант-Лэнде, казалось преступным и недопустимым существование игрушек и весёлых детских улыбок. Уже ни во что не веря, Дрозд продолжал рассказывать что-то о связи с космосом, о духах и малопонятных для Кена явлениях тонкого мира, и оба они, уже покинув каменное здание, брели где-то среди бесформенных руин и древних изваяний, происхождение которых им было всё ещё не понятно, и разговор их мерк и путался во тьме, всё чаще терялись в нём слова, и всё больше Кен и Дрозд начинали осознавать, что они столкнулись с чем-то по настоящему устрашающим, и что вот-вот оно предстанет прямо перед ними. Наконец ощущение стало полным, и наступило молчание. За молчанием последовала нарастающая паника. Мысли уже не путались, разум уже не пытался понять, что же это за место и даже уже не бил тревогу, а всё сильнее дрожал и звенел. Первым потерял самоконтроль Кен — не понимая смысла своих действий, он ринулся к нагромождению ржавых мостиков и начал карабкаться по ним вверх, всё выше и выше, пока его рука не вцепилась во что-то, что тут же рассыпалось в прах. Дрозд очнулся, услышав его стон и всхлипывания где-то наверху.-Посмотри… Это дети! Это те дети на каруселях! — Кричал Кен. Непонятный предмет в его руках крошился и сыпался вниз, превращаясь в песок. Дрозд быстро понял, что это было частью тела одной из иссохших фигур, которые во множестве присохли к этим ржавым мостикам, бывшим когда-то теми самыми каруселями, на которых кружилась детвора. Голова шла кругом от нахлынувшего осознания того, что здесь происходило. Не было никакого парка аттракционов, это был просто могильник — огромный могильник человеческих душ. У обоих из памяти их собственных душ всплыло то, о чём они давно забыли, поскольку не поняли этого ещё тогда, когда всё это с ними произошло — тогда, на их глазах, всем кто приходил в Бант-Лэнд, предлагали вечные развлечения и удовольствия в обмен на бессмертные души. И дети, приходившие туда, соглашались, получая то, что хотели — всю жизнь они жили не зная забот, любили кого хотели, делали что хотели, и не несли никакой ответственности, не помня при этом ничего о Бант-Лэнде. Они продолжали рождаться уже в следующих и следующих жизнях, где вели всё такую же беззаботную жизнь — но их конечная участь была предопределена. Предопределена здесь, в этом месте, находящемся вне времени, где их души как в аду, вечно брели по этим мостикам, а каменные шуты исполняли свой дикий танец. И только некоторым из детей, пришедших на аттракцион, не предлагали вечные удовольствия в обмен на душу — потому как знали, что по какой-то причине они откажутся — и тогда их души топтали и калечили, ибо древний закон не приемлил нарушителей. Приходило понимание — докторишка не врал, они действительно никогда не были в Бант-Лэнде, поскольку его действительно никогда не существовало — он как генный код, был отпечатан в человеческих судьбах, и даже те люди, построившие заборы и сторожевые вышки вокруг пустыря, не понимали ничего, как муравьи, строящие своё жилище под стеной дома, не понимают, чем эта стена является. Осознание всего этого снова и снова вспыхивало в уме, а страх, что вот-вот хозяин дьявольского парка предстанет перед ними, перерастал в понимание того, что он уже перед ними предстал. Разум был ещё не готов, но мучительно начинал понимать. Дрозд, бледнея, пятился назад, пытаясь вспомнить свои эзотерические познания — уже бесполезные перед лицом истинной реальности. Кен лежал на ржавых перекрытиях, обхватив руками голову, и стонал. Теперь он понял всё. Перед ним неслось его прошлое — забитые младшие классы, затем школа бокса, куда его отдал отец, затем работа в строительной компании, где он нашёл друзей и собутыльников, познакомивших его с женой, которая ушла от него, поняв, что он истерик, не способный жить в обществе, затем воспоминания об унижении в парке, которое он винил во всех своих неудачах — круг замыкался на его глазах, вот он уже видел прошлое, задолго до парка, он видел это самое место, этих каменных богов — они появились здесь миллионы лет назад, они исполняли ритуал, поглощающий людские души — но не ради насыщения — в нём был смысл, не постижимый для человека — этот смысл был сравним лишь со смыслом горящего солнца, бурлящего вулкана, и воды, скручивающейся в воронку водоворота. Мысли продолжали нестись и нестись, но как неизбежность, наступала полная и окончательная ясность. Дрозд уже рухнул на камни и начал судорожно скручиваться, пытаясь скрутиться в ничто, и исчезнуть. Бесплодные попытки порождали только новую боль, и новый, ещё больший ужас от осознания того, что ему никуда не деться перед лицом великой, древней, и могучей силы, рядом с которой его душа просто сгорит, не оставив и следа. И его душа действительно начинала гореть, как начинала гореть и душа Кена. Изгибаясь, он, как слизняк, полз по ржавому перекрытию, изрыгая нечленораздельные стоны. Так корчится червь, брошенный на сковороду, первые мгновения ещё не понимающий, что происходит — так и мгновения, отведённые Кену и Дрозду, подошли к концу, и они как червяки, корчились на этих древних камнях, которые были старше самого времени, под этим небом, свет звёзд которого был бесконечно мёртв, перед ликами древних богов, беспощадных в своей власти никогда не существовать, и при этом безраздельно обладать всем и вся на этой земле. Богов, создавших этот могильник, бывший в то же время ничем иным, как самой жизнью. Перегнувшись через ржавую перекладину, Кен из последних сил закричал:-П-П-ОМОГИ-И-ИТЕ-Е!… Ответом ему был лишь шорох извивающегося на песке Дрозда.-ПО-МО-ГИ-ТЕ-ЕЕЕЕ!… — Снова заорал Кен, понимая что надолго его не хватит, да и то — бесполезно. Дрозд что-то зарычал в ответ. Скорее, это была попытка доказать, что он ещё жив, но попытка довольно жалкая — так тлеет слабый огонёк, прежде чем погаснуть.-Ради всех святых, Великий Боже, Господи Иисусе, помоги!… — Кричал Кен, осознавая, что миллионы лет назад не было ни Иисуса из Назарета, ни Моисея, ни Адама, а были только каменные боги, исполняющие свой ритуальный танец, а тот бог, к которому он взывает, был бесконечным чёрным космосом, в который и сейчас всматриваются его глаза. Но Кен держался до последнего. -Господи, помоги, ведь я знаю что ты есть, ведь зачем иначе жизнь, если есть место, где тебя нет! Помоги Господи, не оставь в беде, ведь все мы дети твои, ты же отец наш!… — Кричал Кен, и лицо его покрывалось слезами. Наконец, он начал кричать Дрозду, призывая и его к тому, чтобы тот звал на помощь Бога. Казалось, что Дрозд уже мёртв, что он превратился в крохотный почерневший комок глины, но Кен продолжал звать этого человека, и ему повезло — он услышал ответ. Снова послышалось нечленораздельное рычание Дрозда, в котором в муках рождались слова, и вот уже вдвоём, они взывали в Богу как могли, так искренне, как не могло быть никогда в жизни. Это казалось яростным противостоянием жизни и смерти, происходившим где-то за пределами времени и пространства. Первым пришёл в движение Кен. Весь мокрый и продрогший, он попытался привстать и соскользнул вниз, рухнул с высоты ржавой конструкции — однако, упав в песок, остался цел. Дрозд, тяжело дыша, перебирал согнутыми ногами, но встать ему так и не удавалось. Приподнявшись в песке, Кен попытался подбежать к нему и тут же упал. С большим трудом ему удалось, встав на четвереньки, всё-таки добраться до сотоварища, и схватив его за рукав, потянуть за собой, пытаясь снова подняться на ноги. Ещё долго они падали и спотыкались, но наконец сумели каким-то чудом собрать волю в кулак, и встав на ноги, бегом рванули прочь от холма — к тому месту, где должна была быть та самая стена, через которую они сюда пролезли. К счастью, верёвка всё ещё была на том же самом месте, и крепко в неё вцепившись, они начали карабкаться вверх. Несмотря на страх, что там, за стеной, их ждут всё те же серые руины, их встретили весело колышущиеся на ветру заросли кустарника, в которые они тут же чуть было не рухнули. Сумев сохранить самообладание, они заново закрепили крючья и спустились вниз, забыв о верёвке, рванули прямиком к автомобилю. Уже через двадцать минут они гнали по шоссе в совершенно неизвестном для них направлении. Перед глазами стояло небо, алеющее рассветными отблесками на горизонте. Никто из них ещё не понял, было ли это выигранной битвой, или может, наоборот поражением, но ясно было одно — из бездонной пустоты вырвались уже не они, а совершенно другие люди, не имеющие отношения к прежним. Это было заметно по Дрозду, казалось, постаревшему лет на тридцать, и превратившемуся в старого мудрого дьявола, и по глазам Кена — они ярко блестели и быстро бегали. Он точно знал — сейчас они остановятся в придорожной забегаловке, и устроят разухабистую драку с нефтяниками, которая торжественно завершится под аккомпанемент полицейских сирен. А потом они поедут в горы и у них будет роман с двумя очаровательными лыжницами. Но больше всего его поражала мысль о том, что таких разудалых деньков в его жизни будет не просто много — будет даже не год, и даже не десять лет, а как минимум три десятка лет — и осознание этого будоражило разум не меньше, чем могильник миллионов душ на дне времени и пространства, о существовании которого они уже начинали забывать.