Барби

Мадмуазель Барбитал я нашел на кухне. Она сидела на подоконнике, глядела в темное окно и… доедала с блюдечка кусок печеночного пирога. На блюде, где стоял пирог, остались лишь влажные крошки и разводы майонеза.

У меня подкосились ноги.

— Что ты н-наделала! — еле выговорил я.

— Фу, какая от тебя вонь! Опять пил?

— Ты съела пирог.

— Я была очень голодна, мне сегодня не удалось пообедать. Спасибо, что сготовил хоть что-то.

— Я испек печеночный торт с-специально для нашей дочери. Она его любит.

— Я тоже его люблю, знаешь ли… Кстати, ты забыл добавить сметану в майонез. И еще песок на зубах хрустит. Ты что, ронял блины на пол?

Что я мог ей ответить?

Я едва сдержался, чтобы не ударить ее.

Однажды, перевешивая Ленкину куртку на другую вешалку, я случайно нашел в ее кармане денег больше, чем было в моем собственном. Рассматривая на ладони четыре червонца, два полтинника и сотню, я с ужасом понял, что это конец. Полная катастрофа. Последнее время я редко ее видел. Когда продирал утром глаза, она уже находилась в школе, хотя у меня были подозрения, что это не так (иногда ее школьный рюкзачок оставался дома). Теперь опасения подтвердились.

Она занимается попрошайничеством? Или воровством? Какая разница. Главное — что вырастет из этой девочки, которой сейчас только восемь? Что будет в десять лет? В двенадцать?

Вечером, сильно поддатый, я поймал ее на кухне, чтобы серьезно поговорить. Помню, что поначалу действительно пытался говорить. Потом стал кричать. На протяжении всей сцены ее взгляд оставался пустым и холодным. Когда я закончил, она сказала, что если мне так интересно, то да, она «просит на хлебушек у женщин» но вообще-то мне лучше«валить отсюда» потому что от меня«воняет»…

После этого случая я понял, что одной ногой стою в могиле. Я не мог исправить эту сквернословящую куклу — все, что осталась от моей дочери. Между мной и Ленкой больше никогда не будет контакта, который существовал когда-то. Она стала ужасной и гадкой, я ничего не мог изменить, и только сам пошел ко дну. Я чувствовал, что мне осталось недолго. Чувство было очень реальным, с запахом еловых веток и сосновой доски.

Как-то валяясь возле телевизора и разглядывая белозубых брюнеток из рекламы шампуня, я вдруг услышал доносящийся из ванной комнаты звук, необычный для библиотеки звуков этой квартиры.

Я поднялся с дивана и подошел к двери в ванную. Тихонько заглянул в нее.

Под растяжками сохнущего белья Светка мыла Новой Ленке шампунем голову. Обычно это напоминало борьбу женщины с бешеной обезьянкой, но в этот раз, к моему удивлению, девочка сидела неподвижно. А странный звук, поднявший меня с дивана, исходил от Светки. Она пела! Бессловесно, протяжно, горестно. Я впервые слышал, как моя жена поет. И уж точно не знал, что она способна делать это так, что ее голос пробирается куда-то внутрь тебя.

Позже я спросил у нее:

— Что ты такое пела в ванной?

— Не знаю. Кажется, в детстве эту мелодию мне напевала бабушка, хотя я не уверена. А что?

— Да так. Ленка вела себя странно.

— Последнее время ты часто кричишь на нее.

— Она стала такой ужасной! — признался я с болью.

— У меня от нее мурашки по коже.

Светка долго смотрела в пустоту, прежде чем ответить:

— А мне ее жаль.

… Проснувшись посреди ночи, я обнаружил, что Светки рядом нет. В последнее время она перестала принимать таблетки и теперь страдает от бессонницы. Не включая свет, я прошел по темной безжизненной квартире в направлении кухни, чтобы убить чем-нибудь традиционную сухость во рту.

Через стеклянные вставки кухонной двери струился свет. Я глянул сквозь одну из них. Светка была там. Она сидела на табурете в какой-то неудобной позе и читала вслух книжку, кажется «Золотой ключик». Буратино был близок к тому, чтобы узнать, что прячется за холстом. Пару секунд я отрешенно слушал текст, а затем понял, почему она сидит именно так.

У нее на руках устроилась девочка.

Ленка не слушала, хотя вела себя смирно. Ее лицо было обычным для последнего времени — холодным и немного презрительным. Но Светка словно не замечала этого и продолжала читать. И на какой-то миг я увидел, что Ленкино лицо изменилось.

Точно сверкнувшая звезда, из него вдруг прорезался старый, позабытый взгляд. Пустые глаза превратились в две черешни. Те самые, которые я вижу во снах. Те самые, без которых вечерами ломит сердце…

Только эти черешни смотрели не на меня.

А на свою маму.

Я неслышно отошел от двери, из-за которой струился свет, во тьму мертвых комнат. Светкин голос внезапно умолк. А затем я услышал ее тихое, ласковое нашептывание:

— Ты мое золотце, моя доченька… моя Барби.