Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
335 мин, 26 сек 16644
Сперва рвалось на землю, словно желало поглотить ее, и многие дни прибой разбивался у самой кромки леса. В это время берег был пустынным, Лабарту бродил там один, по колено в воде, или сидел на высоком камне, смотрел на волны — пока жажда не начинала биться в сердце, затуманивая мысли.
Затем море отступало, обнажало дно, но оставляло память о себе. Водоросли оплетали мокрые камни, ракушки хрустели под ногами, впивались в кожу. В эти дни тысячи птиц слетались на обнажившийся берег, и от их криков и хлопанья крылье звенело в ушах.
Следом приходили и люди. Они ловили рыбу в отмелях, разбивали раковины и доставали моллюсков. Это были удачные дни для людей, время легкой добычи.
В эти дни Лабарту реже выходил к морю — кроны деревьев смыкались над ним, он блуждал по звериным и человечьим тропам.
Люди знали его — и те что жили у моря, и другие, кочевавшие вдоль реки. Он приходил в их селенья, задерживался, но не надолго, — и все видели в нем человека, считали странствующим охотником. Но разве он не был охотником, одиноким, блуждающим в чужом краю?
Только эта земля уже не была ему чужой. Он знал лесные тропы, время бегства и возвращения моря, знал, когда зима сменяет осень. Он стал понимать речь здешних людей — туманную и холодную, напоенную запахом хвои. В его снах и мыслях она сплеталась с языком страны черноголовых, словно его душа могла говорить теперь разными голосами.
Я живу здесь, пью кровь, здесь нет никого, кто бросил бы мне вызов, — говорили непрошенные мысли, и слова причудливо переплетались, окрашивая друг друга. — Я хозяин этой земли.
Он знал, это правда, но рядом с этой правдой всегда таилось отчаяние, рядом всегда была память о зное, текущем с небес, память о Шебу и Тирид и городе, который они оставили.
Лагаш, — говорила память, и звала уйти прочь, куда угодно, лишь бы не оставаться на месте.
Но он не хотел уходить.
Сидел на камнях, смотрел как набегают и отходят волны, слушал крики чаек. Он был зачарован.
Но он встретил ее не у моря.
Этот ручей рождался в глубине леса, — стоило закрыть глаза, и воспоминания приходили, наполнялись журчанием родника среди камней, ледяным вкусом воды, запахом сосен. Но здесь ручей уже был близок к реке, струился медленней, кустарники тянули ветви к его широкому руслу.
Лабарту стоял на берегу, следил, как солнечный луч выныривает из-за туч, вспыхивает на воде, гаснет снова. И, вторя ему, вспыхивали и гасли мысли, — каждая была такой же внезапной и яркой, и каждая угасала также, исчезала, почти не оставив следа в душе. Мысли о стоянке людей, приютивших его прошлой ночью; о жажде, которая придет позже; о том, что море вскоре вернется.
Думать об этом — все равно, что не думать ни о чем, ничего не ждать. Блуждать между воспоминаниями и миром яви, едва сознавая, что происходит вокруг.
А потом он заметил ее.
Она была на другом берегу — спускалась к воде, обеими руками держала высокий кувшин. Ступала осторожно, чтоб не оступиться на влажной глине, смотрела вниз. А когда наклонилась, зачерпывая воду, солнце вспыхнуло на ее волосах, они стали сияющими, золотыми, а потом померкли вслед за бликом в теченье ручья.
Предчувствие восторга, бескрайнего и неотвратимого как прилив, захлестнуло сердце.
Она моя, она будет со мной.
Он рванулся вперед, в шквале брызг промчался на другой берег, схватил ее. Кувшин разбился, полоснула дальняя боль, запах крови смешался с запахами леса.
Она сопротивлялась, но не кричала, лишь билась в его руках.
Заберу ее, украду ее, она моя.
Она пил ее кровь, ее боль и силу, и, когда осталась лишь последняя искра жизни, дрожащая и угасающая, — выпрямился, прокусил жилы у себя на запястье, прижал к ее губам. Его душа, переполненная солнечным огнем кричала: Ты останешься со мной!
Этот крик был в его глазах, в его крови. И та, которую он все еще держал крепко, как пойманного зверя, сделала глоток, потом еще один, и закрыла глаза.
Лабарту едва заметил, как разжал хватку, как обнял и прижал к себе девушку, имени которой еще не знал.
Моя кровь… оживляет ее.
Он чувствовал это — возрождение, преображение жизни, стук сердца — свой и ее.
Он был готов к этому, ведь и Шебу, и Тирид столько раз объясняли, что нужно делать, и что будет. Но это были всего лишь слова, а мир, менявшийся с каждым мгновением — был настоящим.
Она оживала, и ее жизнь все ярче, все ослепительней разгоралась в его сердце. От каждого вдоха свет становился все нестерпимей, все трудней было думать. Облака затянули небо, ни единого блика на воде, — но сердце звенело от солнечных лучей.
— Дитя моего сердца, — прошептал Лабарту на языке этой земли.
В каждом слове был вкус крови, голос воды и запах соснового леса.
— Я не кричала, потому что не испугалась, — сказала она.
Теперь Лабарту знал ее имя. Кэри. Стоило мысленно произнести его — и каждый вдох становился светлей и спокойней.
— Не испугалась? — повторил Лабарту.
Затем море отступало, обнажало дно, но оставляло память о себе. Водоросли оплетали мокрые камни, ракушки хрустели под ногами, впивались в кожу. В эти дни тысячи птиц слетались на обнажившийся берег, и от их криков и хлопанья крылье звенело в ушах.
Следом приходили и люди. Они ловили рыбу в отмелях, разбивали раковины и доставали моллюсков. Это были удачные дни для людей, время легкой добычи.
В эти дни Лабарту реже выходил к морю — кроны деревьев смыкались над ним, он блуждал по звериным и человечьим тропам.
Люди знали его — и те что жили у моря, и другие, кочевавшие вдоль реки. Он приходил в их селенья, задерживался, но не надолго, — и все видели в нем человека, считали странствующим охотником. Но разве он не был охотником, одиноким, блуждающим в чужом краю?
Только эта земля уже не была ему чужой. Он знал лесные тропы, время бегства и возвращения моря, знал, когда зима сменяет осень. Он стал понимать речь здешних людей — туманную и холодную, напоенную запахом хвои. В его снах и мыслях она сплеталась с языком страны черноголовых, словно его душа могла говорить теперь разными голосами.
Я живу здесь, пью кровь, здесь нет никого, кто бросил бы мне вызов, — говорили непрошенные мысли, и слова причудливо переплетались, окрашивая друг друга. — Я хозяин этой земли.
Он знал, это правда, но рядом с этой правдой всегда таилось отчаяние, рядом всегда была память о зное, текущем с небес, память о Шебу и Тирид и городе, который они оставили.
Лагаш, — говорила память, и звала уйти прочь, куда угодно, лишь бы не оставаться на месте.
Но он не хотел уходить.
Сидел на камнях, смотрел как набегают и отходят волны, слушал крики чаек. Он был зачарован.
Но он встретил ее не у моря.
Этот ручей рождался в глубине леса, — стоило закрыть глаза, и воспоминания приходили, наполнялись журчанием родника среди камней, ледяным вкусом воды, запахом сосен. Но здесь ручей уже был близок к реке, струился медленней, кустарники тянули ветви к его широкому руслу.
Лабарту стоял на берегу, следил, как солнечный луч выныривает из-за туч, вспыхивает на воде, гаснет снова. И, вторя ему, вспыхивали и гасли мысли, — каждая была такой же внезапной и яркой, и каждая угасала также, исчезала, почти не оставив следа в душе. Мысли о стоянке людей, приютивших его прошлой ночью; о жажде, которая придет позже; о том, что море вскоре вернется.
Думать об этом — все равно, что не думать ни о чем, ничего не ждать. Блуждать между воспоминаниями и миром яви, едва сознавая, что происходит вокруг.
А потом он заметил ее.
Она была на другом берегу — спускалась к воде, обеими руками держала высокий кувшин. Ступала осторожно, чтоб не оступиться на влажной глине, смотрела вниз. А когда наклонилась, зачерпывая воду, солнце вспыхнуло на ее волосах, они стали сияющими, золотыми, а потом померкли вслед за бликом в теченье ручья.
Предчувствие восторга, бескрайнего и неотвратимого как прилив, захлестнуло сердце.
Она моя, она будет со мной.
Он рванулся вперед, в шквале брызг промчался на другой берег, схватил ее. Кувшин разбился, полоснула дальняя боль, запах крови смешался с запахами леса.
Она сопротивлялась, но не кричала, лишь билась в его руках.
Заберу ее, украду ее, она моя.
Она пил ее кровь, ее боль и силу, и, когда осталась лишь последняя искра жизни, дрожащая и угасающая, — выпрямился, прокусил жилы у себя на запястье, прижал к ее губам. Его душа, переполненная солнечным огнем кричала: Ты останешься со мной!
Этот крик был в его глазах, в его крови. И та, которую он все еще держал крепко, как пойманного зверя, сделала глоток, потом еще один, и закрыла глаза.
Лабарту едва заметил, как разжал хватку, как обнял и прижал к себе девушку, имени которой еще не знал.
Моя кровь… оживляет ее.
Он чувствовал это — возрождение, преображение жизни, стук сердца — свой и ее.
Он был готов к этому, ведь и Шебу, и Тирид столько раз объясняли, что нужно делать, и что будет. Но это были всего лишь слова, а мир, менявшийся с каждым мгновением — был настоящим.
Она оживала, и ее жизнь все ярче, все ослепительней разгоралась в его сердце. От каждого вдоха свет становился все нестерпимей, все трудней было думать. Облака затянули небо, ни единого блика на воде, — но сердце звенело от солнечных лучей.
— Дитя моего сердца, — прошептал Лабарту на языке этой земли.
В каждом слове был вкус крови, голос воды и запах соснового леса.
— Я не кричала, потому что не испугалась, — сказала она.
Теперь Лабарту знал ее имя. Кэри. Стоило мысленно произнести его — и каждый вдох становился светлей и спокойней.
— Не испугалась? — повторил Лабарту.
Страница 17 из 88
