Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
335 мин, 26 сек 16646
— Может быть, — прошептал Лабарту. — Может быть там живут, как в земле, откуда я родом… Если я пойду вниз по реке и не почувствую таких же, как мы, то не будет смысла входить в селение. Если же там и правда живут пьющие кровь…
… Тогда я должен буду придти к ним, как приходят к хозяину города.
Воспоминание вырвалось, как птица на волю — вот закатное солнце над каналами Лагаша, ниппурский чужак, и рядом та, что связана с ним кровью…
Пока не узнаю, кто живет в селении у моря, друг или враг, — не позволю им увидеть Кэри. Я должен придти к ним один.
Эта мысль была слишком яркой, обожгла края души, — и, должно быть, коснулась Кэри.
— Мой хозяин, — шепнула она. — Сделаю так, как ты скажешь.
Каменная плита покоилась на четырех стоячих камнях, огонь горел под ней. Соленый ветер рвал языки пламени, шуршал в траве на склоне холма. Дождь шел с самого утра, и теперь, на заходе солнца, тропа превратилась в грязное месиво, но в храме по-прежнему было сухо.
В храме солнца, куда Лабарту привели любопытство и неосторожность.
— Ты должен остаться здесь, — сказал хозяин этих мест.
— Я ничего не должен, — ответил Лабарту.
Он ни на миг не желал задерживаться в храме, открытом всем ветрам, где пятеро пьющих кровь поклонялись солнцу. Четверо младших звали друг друга братьями и сестрами, а своего хозяина, Гэра, — старшим среди братьев. Речи, которые они вели, были безумны, и Лабарту не слушал их больше.
— Это твоя земля, — сказал он.
Гэр молчал. Должно быть, он родился в этих краях, статью и лицом не отличался от здешних людей, — длинные волосы, заплетенные в косу, густые брови и непроницаемый взгляд. Остальные стояли у него за спиной, неподвижные как статуи, — две женщины с лицами натертыми пеплом, и двое мужчин, светловолосых, похожих друг на друга. Они казались совсем юными, но Лабарту знал, что уже не первая дюжина лет миновала с тех пор, как Гэр оживил их своей кровью.
— Мне не нужна твоя земля, — продолжал Лабарту. Взгляд Гэра по-прежнему был неподвижен. — Мне есть, где жить.
— Мне не нужна твоя земля, — продолжал Лабарту. Взгляд Гэра по-прежнему был неподвижен. — Мне есть, где жить.
— Ты останешься здесь, — повторил Гэр, и дети его сердца шагнули вперед. — Ты, как и мы, избран для того, чтобы служить Солнцу.
— Да? — усмехнулся Лабарту. Такие слова он слышал впервые, но разве прежде он говорил с безумцами? — Это вы меня избрали? — Тебя обратили и избрали, — тихо сказал тот, что стоял справа. — Солнце дает тебе силу, и ты должен служить ему.
— Силу? — Лабарту обвел их взглядом. Вот они, отрешенные и серьезные, будто жрецы настоящего храма, а не пятеро дикарей на краю земли. — Кровь тоже дает мне силу. Я не служу тому, что ем. — Он снова усмехнулся и плюнул на землю.
Не успел заметить ни жестов, ни слов, ни единого взгляда. Одно стремительное движение, — и слуги солнца схватили его. Он рванулся, но позади была холодная глыба камня, а впереди стоял Гэр, и в руках у него змеилась веревка.
И вновь движение — стремительней ветра, быстрее мысли. Лабарту не успел вымолвить ни слова, не успел ощутить прикосновение страха. Лишь миг — и все пятеро отступили к огню, а он остался возле камня.
Это обман, видение и чары. Разве могли они они связать его? Разве посмели бы? Я слишком долго смотрел ему в глаза, и он…
Лабарту дернулся изо всех сил, — был уверен, что выйдет из пелены колдовства, — и взвыл от боли. Тонкая, почти невесомая веревка впилась в тело, словно раскаленное серебро. Стоило шевельнуться — и она сжимала все сильнее, прожигала, казалось, до самых костей.
Я связан, не могу порвать путы!
Младшие молча вышли из-под каменного свода, один за одним. Никто из них не обернулся — тенями растворились в сгущающихся сумерках. Гэр же задержался возле костра и, наклонившись на миг, опустил руки в огонь, будто в воду, а потом заслонил глаза ладонями.
— Я уйду, — сказал Лабарту. Его голос был слабым, слабее звука дождя — боль все еще билась в жилах. — Никогда не приду. Мне ничего не надо. Отпусти меня.
Гэр выпрямился, не взглянув на Лабарту, и бесшумно покинул храм. Остался лишь потрескивающий огонь, следы на земле и шум дождя.
Они оставили его привязанным к каменному столбу, одной из четырех опор этого грубого храма. Примотали, вывернув руки ладонями вверх, так что были открыты запястья. Веревка обвивала тело, и последний виток проходил по горлу. Лабарту боялся сделать глубокий вдох, — ему казалось, что глотает он не воздух, а пламя. С детства ему говорили, что жажда терзает сильнее любой боли. Но жажда гложет изнутри, и Лабарту всегда знал, чем погасить ее.
Но не знал, как совладать с тонкой веревкой.
Колдовство.
Он закрыл глаза. Ужас бился в сердце, грозил вырваться наружу, затопить разум. Страшась колдовства людей бежал из прекрасной страны. Прошел через горы, леса и поля, полные дичи… Приходил в жилища многих людей и покидал их так же легко… Лишь затем, чтобы такие же, как я сковали меня колдовством?
Боль отступила, сползла вниз, ушла в холодную землю.
… Тогда я должен буду придти к ним, как приходят к хозяину города.
Воспоминание вырвалось, как птица на волю — вот закатное солнце над каналами Лагаша, ниппурский чужак, и рядом та, что связана с ним кровью…
Пока не узнаю, кто живет в селении у моря, друг или враг, — не позволю им увидеть Кэри. Я должен придти к ним один.
Эта мысль была слишком яркой, обожгла края души, — и, должно быть, коснулась Кэри.
— Мой хозяин, — шепнула она. — Сделаю так, как ты скажешь.
Каменная плита покоилась на четырех стоячих камнях, огонь горел под ней. Соленый ветер рвал языки пламени, шуршал в траве на склоне холма. Дождь шел с самого утра, и теперь, на заходе солнца, тропа превратилась в грязное месиво, но в храме по-прежнему было сухо.
В храме солнца, куда Лабарту привели любопытство и неосторожность.
— Ты должен остаться здесь, — сказал хозяин этих мест.
— Я ничего не должен, — ответил Лабарту.
Он ни на миг не желал задерживаться в храме, открытом всем ветрам, где пятеро пьющих кровь поклонялись солнцу. Четверо младших звали друг друга братьями и сестрами, а своего хозяина, Гэра, — старшим среди братьев. Речи, которые они вели, были безумны, и Лабарту не слушал их больше.
— Это твоя земля, — сказал он.
Гэр молчал. Должно быть, он родился в этих краях, статью и лицом не отличался от здешних людей, — длинные волосы, заплетенные в косу, густые брови и непроницаемый взгляд. Остальные стояли у него за спиной, неподвижные как статуи, — две женщины с лицами натертыми пеплом, и двое мужчин, светловолосых, похожих друг на друга. Они казались совсем юными, но Лабарту знал, что уже не первая дюжина лет миновала с тех пор, как Гэр оживил их своей кровью.
— Мне не нужна твоя земля, — продолжал Лабарту. Взгляд Гэра по-прежнему был неподвижен. — Мне есть, где жить.
— Мне не нужна твоя земля, — продолжал Лабарту. Взгляд Гэра по-прежнему был неподвижен. — Мне есть, где жить.
— Ты останешься здесь, — повторил Гэр, и дети его сердца шагнули вперед. — Ты, как и мы, избран для того, чтобы служить Солнцу.
— Да? — усмехнулся Лабарту. Такие слова он слышал впервые, но разве прежде он говорил с безумцами? — Это вы меня избрали? — Тебя обратили и избрали, — тихо сказал тот, что стоял справа. — Солнце дает тебе силу, и ты должен служить ему.
— Силу? — Лабарту обвел их взглядом. Вот они, отрешенные и серьезные, будто жрецы настоящего храма, а не пятеро дикарей на краю земли. — Кровь тоже дает мне силу. Я не служу тому, что ем. — Он снова усмехнулся и плюнул на землю.
Не успел заметить ни жестов, ни слов, ни единого взгляда. Одно стремительное движение, — и слуги солнца схватили его. Он рванулся, но позади была холодная глыба камня, а впереди стоял Гэр, и в руках у него змеилась веревка.
И вновь движение — стремительней ветра, быстрее мысли. Лабарту не успел вымолвить ни слова, не успел ощутить прикосновение страха. Лишь миг — и все пятеро отступили к огню, а он остался возле камня.
Это обман, видение и чары. Разве могли они они связать его? Разве посмели бы? Я слишком долго смотрел ему в глаза, и он…
Лабарту дернулся изо всех сил, — был уверен, что выйдет из пелены колдовства, — и взвыл от боли. Тонкая, почти невесомая веревка впилась в тело, словно раскаленное серебро. Стоило шевельнуться — и она сжимала все сильнее, прожигала, казалось, до самых костей.
Я связан, не могу порвать путы!
Младшие молча вышли из-под каменного свода, один за одним. Никто из них не обернулся — тенями растворились в сгущающихся сумерках. Гэр же задержался возле костра и, наклонившись на миг, опустил руки в огонь, будто в воду, а потом заслонил глаза ладонями.
— Я уйду, — сказал Лабарту. Его голос был слабым, слабее звука дождя — боль все еще билась в жилах. — Никогда не приду. Мне ничего не надо. Отпусти меня.
Гэр выпрямился, не взглянув на Лабарту, и бесшумно покинул храм. Остался лишь потрескивающий огонь, следы на земле и шум дождя.
Они оставили его привязанным к каменному столбу, одной из четырех опор этого грубого храма. Примотали, вывернув руки ладонями вверх, так что были открыты запястья. Веревка обвивала тело, и последний виток проходил по горлу. Лабарту боялся сделать глубокий вдох, — ему казалось, что глотает он не воздух, а пламя. С детства ему говорили, что жажда терзает сильнее любой боли. Но жажда гложет изнутри, и Лабарту всегда знал, чем погасить ее.
Но не знал, как совладать с тонкой веревкой.
Колдовство.
Он закрыл глаза. Ужас бился в сердце, грозил вырваться наружу, затопить разум. Страшась колдовства людей бежал из прекрасной страны. Прошел через горы, леса и поля, полные дичи… Приходил в жилища многих людей и покидал их так же легко… Лишь затем, чтобы такие же, как я сковали меня колдовством?
Боль отступила, сползла вниз, ушла в холодную землю.
Страница 19 из 88
