Цикады, ветер, шелест трав, крики птиц и едва слышная поступь зверей, — сплетаются в мелодию, знакомую, переполняющую сердце. И яснее всего она слышна на рассвете.
335 мин, 26 сек 16683
— Мое имя Лабарту, — заговорил он. Чужак не шелохнулся, глаза его были по-прежнему пусты. — И отныне, каждый раз, когда ты услышишь это имя, или увидишь меня, или вспомнишь обо мне, тебя будет охватывать страх. Сковывающий, безумный, не дающий пошевелиться, лишающий воли и силы. Пожелаешь бежать прочь, но не сможешь. Захочешь молить о милосердии, но голос тебя покинет. Решишь драться — не сможешь сдвинуться с места. И всем приказам моим будешь повиноваться, до единого.
Ни ответа, ни тени понимания. Даже ресницы не дрогнули. Словно и не живой экимму это, а изваяние.
— А теперь, помня все, что я сделал, пробудись, — сказал Лабарту и отступил на шаг. — Пусть вернутся к тебе образы, ощущения и звуки.
Чужак вздрогнул, словно просыпаясь, и вновь встретился взглядом с Лабарту.
И в тот же миг изменился, мгновенно, словно подменили его — кровь отлила от лица, испарина выступила на лбу, и воздух, казалось, задрожал от запаха страха. Рука вцепилась в стену, кроша кирпич. Рот дергался, словно чужак пытался заговорить.
— Уходи! — велел Лабарту. — И больше никогда не возвращайся в Лагаш!
Чужак развернулся и ринулся прочь, не разбирая дороги. Пыль не успела осесть — а он уже скрылся из виду.
— Как ты это сделал? — спросила Инанна-Атума.
Что-то новое было в ее голосе, но почтение или же испуг — Лабарту не понял. И потому несколько мгновений помедлил, глядя на остывающее тело Нидинту, и лишь затем ответил:
— Это мой дар. — И прибавил, не поднимая глаз:
— И в нем моя сила.
Когда Лабарту вернулся из гавани, жрица ждала его на прежнем месте. Случайный прохожий принял бы ее за женщину, отдавшуюся скорби. Вот сидит она, на земле, в пыли, позабыв про полуденное солнце, горюет об убитой. Горе и смерть — частые гости захваченных городов.
А этот город сам открыл ворота…
Лабарту опустил тело Кури возле Нидинту, молча встал рядом. Тогда Инанна-Атума, поднялась, привычным жестом отряхнула одежды, взглянула вопросительно.
Но Лабарту лишь качнул головой. Положил под руку Кури меч, так и не вкусивший крови, и подобранные на пристани лук и стрелы. Чьи они — врагов или своих — не знал, да и важно ли это? Воин отправится в дальний путь вооруженным, вот и все, что нужно знать.
Затем снял свои серебряные браслеты и надел на закоченевшие запястья Нидинту. И руки ее сразу показались тонкими и хрупкими, словно не взрослой женщине принадлежали, а девочке-подростку.
— У меня нет женских вещей, чтобы дать ей с собой, — проговорил он, подняв глаза на жрицу. — Найди ей гребень, или зеркало, или другую вещь, из тех, что радуют женское сердце.
Инанна-Атума склонила голову набок. Длинная серьга качнулась из-под волос, солнце блеснуло на ней, распалось золотыми искрами.
— Похорони их, — продолжал Лабарту. — Пусть проведут погребальные обряды и принесут поминальные жертвы, как полагается. Похорони их, как свободных, и дай им в путь все, что необходимо.
— Я сделаю, как ты просишь, — отозвалась Инанна-Атума и чуть приметно улыбнулась. И не было в этой улыбке и тени радости, лишь понимание и печаль.
Должно быть, так улыбалась она, когда была человеком. В степи, в шатре своего мужа…
— Но только что с того пользы? — спросила жрица. — Есть ли у них дети? Кто будет из года в год приносить жертвы предкам и поминать их имена в молитвах? — Похорони их, — повторил Лабарту и отвернулся. — А я сегодня покину Лагаш.
— Куда ты пойдешь? — Показалось, или и впрямь в ее голосе мелькнула тревога? — В Аккаде. — Лабарту снял с шеи шнурок, стряхнул с него амулет — тот упал под ноги, в пыль — и перевязал спутавшиеся волосы. Затем поплотнее затянул пояс, спрятал под него печать. Дорогая, тонкая ткань пропылилась и потускнела. Ни слуг, ни кораблей, ни украшений… Признает ли кто теперь в одиноком путнике Лалию из Аккаде? — Я слышала, поля там сожжены, а город осажден, — проговорила у него за спиной Инанна-Атума. — Быть может, тебе стоит остаться здесь и переждать, пока утихнет война? — Я не боюсь людей, — отозвался Лабарту. — Хоть эти и правда жестоки и многочисленны.
— Они называют себя кутиями. — Инанна-Атума на миг замолкла, а потом продолжила. — И, хоть и тяжко это слышать, но слова его были правдивы. Быть может, от твоего города остались одни лишь развалины.
— Этого не может быть, — возразил Лабарту, обернувшись. — Стены Аккаде несокрушимы, эту крепость невозможно взять.
Инанна-Атума вновь улыбнулась и качнула головой.
— Нет такой крепости, — проговорила она, — которую невозможно взять.
Городская стена была цела. Ровные ряды кирпича, потускневшая под летним солнцем краска — разноцветные охранительные знаки… Да, стена осталась, но ворота были сорваны и брошены в пыль. Огромные, деревянные, скрепленные бронзовыми полосами, лежали они по обеим сторонам дороги.
В моем городе не было стены.
Лабарту старался идти чуть ссутулившись, глядя под ноги, — чтобы ничем не отличаться от жителей Лагаша. А они, впустившие чужаков в свой город, теперь старались стать незаметнее и тише.
Ни ответа, ни тени понимания. Даже ресницы не дрогнули. Словно и не живой экимму это, а изваяние.
— А теперь, помня все, что я сделал, пробудись, — сказал Лабарту и отступил на шаг. — Пусть вернутся к тебе образы, ощущения и звуки.
Чужак вздрогнул, словно просыпаясь, и вновь встретился взглядом с Лабарту.
И в тот же миг изменился, мгновенно, словно подменили его — кровь отлила от лица, испарина выступила на лбу, и воздух, казалось, задрожал от запаха страха. Рука вцепилась в стену, кроша кирпич. Рот дергался, словно чужак пытался заговорить.
— Уходи! — велел Лабарту. — И больше никогда не возвращайся в Лагаш!
Чужак развернулся и ринулся прочь, не разбирая дороги. Пыль не успела осесть — а он уже скрылся из виду.
— Как ты это сделал? — спросила Инанна-Атума.
Что-то новое было в ее голосе, но почтение или же испуг — Лабарту не понял. И потому несколько мгновений помедлил, глядя на остывающее тело Нидинту, и лишь затем ответил:
— Это мой дар. — И прибавил, не поднимая глаз:
— И в нем моя сила.
Когда Лабарту вернулся из гавани, жрица ждала его на прежнем месте. Случайный прохожий принял бы ее за женщину, отдавшуюся скорби. Вот сидит она, на земле, в пыли, позабыв про полуденное солнце, горюет об убитой. Горе и смерть — частые гости захваченных городов.
А этот город сам открыл ворота…
Лабарту опустил тело Кури возле Нидинту, молча встал рядом. Тогда Инанна-Атума, поднялась, привычным жестом отряхнула одежды, взглянула вопросительно.
Но Лабарту лишь качнул головой. Положил под руку Кури меч, так и не вкусивший крови, и подобранные на пристани лук и стрелы. Чьи они — врагов или своих — не знал, да и важно ли это? Воин отправится в дальний путь вооруженным, вот и все, что нужно знать.
Затем снял свои серебряные браслеты и надел на закоченевшие запястья Нидинту. И руки ее сразу показались тонкими и хрупкими, словно не взрослой женщине принадлежали, а девочке-подростку.
— У меня нет женских вещей, чтобы дать ей с собой, — проговорил он, подняв глаза на жрицу. — Найди ей гребень, или зеркало, или другую вещь, из тех, что радуют женское сердце.
Инанна-Атума склонила голову набок. Длинная серьга качнулась из-под волос, солнце блеснуло на ней, распалось золотыми искрами.
— Похорони их, — продолжал Лабарту. — Пусть проведут погребальные обряды и принесут поминальные жертвы, как полагается. Похорони их, как свободных, и дай им в путь все, что необходимо.
— Я сделаю, как ты просишь, — отозвалась Инанна-Атума и чуть приметно улыбнулась. И не было в этой улыбке и тени радости, лишь понимание и печаль.
Должно быть, так улыбалась она, когда была человеком. В степи, в шатре своего мужа…
— Но только что с того пользы? — спросила жрица. — Есть ли у них дети? Кто будет из года в год приносить жертвы предкам и поминать их имена в молитвах? — Похорони их, — повторил Лабарту и отвернулся. — А я сегодня покину Лагаш.
— Куда ты пойдешь? — Показалось, или и впрямь в ее голосе мелькнула тревога? — В Аккаде. — Лабарту снял с шеи шнурок, стряхнул с него амулет — тот упал под ноги, в пыль — и перевязал спутавшиеся волосы. Затем поплотнее затянул пояс, спрятал под него печать. Дорогая, тонкая ткань пропылилась и потускнела. Ни слуг, ни кораблей, ни украшений… Признает ли кто теперь в одиноком путнике Лалию из Аккаде? — Я слышала, поля там сожжены, а город осажден, — проговорила у него за спиной Инанна-Атума. — Быть может, тебе стоит остаться здесь и переждать, пока утихнет война? — Я не боюсь людей, — отозвался Лабарту. — Хоть эти и правда жестоки и многочисленны.
— Они называют себя кутиями. — Инанна-Атума на миг замолкла, а потом продолжила. — И, хоть и тяжко это слышать, но слова его были правдивы. Быть может, от твоего города остались одни лишь развалины.
— Этого не может быть, — возразил Лабарту, обернувшись. — Стены Аккаде несокрушимы, эту крепость невозможно взять.
Инанна-Атума вновь улыбнулась и качнула головой.
— Нет такой крепости, — проговорила она, — которую невозможно взять.
Городская стена была цела. Ровные ряды кирпича, потускневшая под летним солнцем краска — разноцветные охранительные знаки… Да, стена осталась, но ворота были сорваны и брошены в пыль. Огромные, деревянные, скрепленные бронзовыми полосами, лежали они по обеим сторонам дороги.
В моем городе не было стены.
Лабарту старался идти чуть ссутулившись, глядя под ноги, — чтобы ничем не отличаться от жителей Лагаша. А они, впустившие чужаков в свой город, теперь старались стать незаметнее и тише.
Страница 51 из 88
