Бирит-нарим (Солнце и кровь)

Но чужак заговорил, и голос его был таким же изумленным, как и взгляд.

— Это твоя земля?

Лабарту кивнул.

— Моя земля, ты гость на ней. Пойдешь ли говорить со мной?

Чужак пошел.

Они слились с толпой, направились вниз по улице, вслед за догорающим солнцем. Свернули один раз, и снова. И оказались на полупустой улице,  — людской гомон остался позади и призывный звук гонга стал глухим, далеким. Теперь Лабарту мог различить запахи и звуки своего дома и детей сердца чувствовал ясно,  — совсем близко они, впереди, уже видна та дверь.

Лабарту спросил, не замедляя шаг:

— Надолго ли ты в Баб-Илу? — Ненадолго,  — тут же отозвался пришлый. Говорил по-аккадски чисто, следы других наречий были почти неприметны.  — Завтра собираюсь в обратный путь.

Лабарту искоса глянул на незнакомца, но понять его не сумел,  — все та же легкость была у того в движениях, все то же недоумение во взгляде,  — и ничего более.

Если недолго здесь пробыл и завтра Врата Бога покинет… Быть может, далека еще его жажда, потому и не искал хозяина города…

С края улицы ступени опускались, вели вниз, к порогу дома, к распахнутой двери. Оттуда тянуло дымом и ароматом варящейся похлебки. Голоса слуг доносились: старший над рабами выговаривал, сурово, а в ответ ему лепетала юная девочка, недавно взятая в дом. Они были, и потому Лабарту понизил голос, отвечая чужаку.

— Если так, то разрешаю тебе этой ночью пить кровь в Баб-Илу.

Тот не ответил, и уже не изумление было во взгляде,  — непонимание. Стал похож на зверя, застигнутого врасплох у водопоя, или на человека в один миг вырвавшегося из пелены сновидений.

Смысла моих слов не понимает или правда… безумен?

Лабарту откинул дверную занавесь, прошел внутрь, и пришлый экимму — следом. Миновав темный коридор, вышли во двор. Слуги у колодца тотчас замолкли, обернулись. Старший приветствовал почтительно, а юная рабыня взглянула на гостя, но тут же склонилась, но глаз не опустила, с любопытством смотрела из-под неровно остриженных волос.

Лабарту провел чужака в глубину дома, в комнату, где принимали гостей. Зу сидела там, но не на скамье, а на полу, средь разбросанных подушек,  — так было ей привычней. Да и сама комната преобразилась, похожа стала на степной шатер,  — видно недаром беседовала вчера Зу с рабынями, недаром спрашивала у хозяина про циновки и ткани… Пол исчез под узорчатыми шерстяными коврами, и занавеси скрыли кирпичные стены. Лабарту окинул комнату удивленным взглядом.

Если нравится ей делать шатер из дома — пусть забавляется… Главное, чтобы слушалась в том, что важно.

Зу взглянула сперва на Лабарту, затем на гостя, и только потом поднялась, медленно, плавно. Словно бы случайно поправила свои одежды, рука на миг утонула в широких складках и тут же вынырнула, расправляя ткань. Зу помедлила еще мгновение, а затем, склонив голову набок, произнесла слова приветствия. Голос ее был темным, глубоким, свивался причудливо, как узоры на ковре.

— Скажи слугам,  — велел Лабарту,  — пусть принесут нам пиво. И светильник зажгут, скоро ночь.

Стемнело уже, двор опустел, но Ишби все сидел на краю колодца, не шел в дом. Прислушивался, и различимыми становились голоса,  — то громче звучали они, то стихали. Но слух экимму — чуткий, не помеха кирпичные стены.

Но яснее голосов были сейчас чувства хозяина,  — так обострились, что ощущал их Ишби не хуже своих. Изумление, пронизанное возмущением, тень жалости и страх, давний, погребенный на дне души. Чужой экимму сидел в гостевых покоях, и беседа там давно утеряла спокойствие и плавность, обратилась в спор.

Без труда мог Ишби пойти туда, взглянуть на чужака, понять, от чего разгорается ссора. Хозяин не запретил бы, нет, быть может, даже рад был бы… Ведь лабарту повторял много раз: «Все, чему обучили меня, я передам тебе. Ты будешь знать все, что нужно знать, когда станешь свободным, когда моя защита уже не нужна тебе будет…».

Но идти в дом не хотелось.

В первые годы, когда немыслимо было отойти от хозяина, Ишби много раз видел, как приходят незнакомые экимму, просят об утолении жажды, просят разрешить им остаться в Баб-Илу, навсегда или ненадолго. Видел смерть одного из пришлых. Лабарту сказал тогда: «Ты видишь, я могу защитить тебя. Могу». Руки хозяина были в крови врага, а взгляд потемнел и стал далеким, словно вовсе не с Ишби говорил Лабарту.

Но сейчас опасности нет, и хозяин не зовет,  — так почему бы не остаться тут? Сидеть, не спеша вспоминать ушедший день, обдумывать то, что предстоит сделать завтра…

Шорох одежд, едва слышные шаги, и с ними вместе — движение воздуха, и запах притираний, густой и терпкий. Ишби сам не заметил, как встал, пошел навстречу Зу.