Внезапно, Светлана ощутила крайнюю степень физической и моральной усталости. Конечно, такое состояние могло возникнуть в следствии напряжённости последних нескольких суток её жизни на планете, но модуль был сконструирован по последнему слову: благоустроен и комфортабелен, во всех отношениях. И всё же она ощутила, что выдохлась: было чувство усталости, напряжённости и озноба.
8 мин, 45 сек 5654
Время отсчитывало уже третьи сутки с того момента как на главном пульте появился сигнал о сообщении, но декодер так и не смог распаковать и отобразить источник. Сколько Светлана ни пыталась его перезапускать, однако, всегда повторялось одно и то же: автоматический сброс вводной, сопровождаемый воем тревоги, вспышками и переливами сияния на всех шести плоскостях большого, обычно белого и прозрачного, состоящего из аэрогеля куба, который был воедино спаенн по типу монолита с потолочным перекрытием, именно так выглядел экран главного гиперпластического интеллекта сотрудника, постоянно обитающего и работающего на приземлённом исследовательском модуле Ньюндайх Электра на планете Земля два. Последний раз нечто подобное с ней произошло ещё во времена учёбы в университете звездолёта, тогда приходилось уделять много времени и сил для наработки навыков общения с полезной платформой «Метобаланс Азимут» МА, и именно тогда стохастический индуктор, который внезапно завибрировал, как тому и должно было быть, вдруг, задымился, отчего пришлось вылить на него целый стакан сладкой газировки, что предотвратило возгорание, но не спасло от объяснений с инструктором по парадигматическому хромосомному программированию в присутствии декана факультета микробиологии.
На голове её прозрачный сферообразный гермошлем, через который ни то что нейтрино, но даже антикварк тёмной материи не проскочит, такой сверх плотный пластик придумали учёные ещё в те времена, когда она училась в школе на звездолёте первых колонистов по пути к этой, такой красивой в утренней лазурной дымке звёздных лучей планеты Земля-два. Она идёт очень воздушно, при каждом шаге почти взлетая плавно над поверхностью замысловато закрученной ленты Мёбеса, дорожкой выстеленной на широкой голубой и прозрачной поверхности пути, ведущего к воде. Она идёт к Океану, чтобы зачерпнуть немного в небольшую стеклянную колбочку для анализа, на содержание разнообразных сине зелёных водорослей и бактерий и, возможно, затем синтезировать из них белки, пригодные для приготовления салата к завтраку: сплошная утренняя рутина. Но даль Океана радует зрение своей удалённостью линии горизонта. За окном весенний рассвет Докембрийской эры. Светлана в прозрачном скафандре, через который всё видно, легко передвигается между модулей и супер модулей, как вдоль по улице, где только и дело, что лучи Солнца-два отскакивают от глади ярко зелёного Панталлассу, который бездонный и почти повсюду, и только маленький клочок каменной тверди земной, и ни единой живой души вокруг. Снова видение. Короткая светловолосая причёска слегка встрёпанная, малость взъерошенная. Тонкие красивые пальцы, перебирая поправляют волосы, едва касаются всего того, что составляет постельное бельё, белоснежной простыни, затем скользят по самому острию белого прохладного пододеяльника, соскальзывают дальше вниз. Теперь уже вверх текут, пробираются затаившись томно, по золотистой коже между бархатных бёдер, здесь встречаются с аккуратным гребешком, горячим и возбуждённым, и замирают. Ресницы ещё закрывают прекрасные глаза, сон где-то рядом, но пробуждение не за горами, — яркой звездой светиться у горизонта.
Эонец, внемли и понимай!
Это его пальцы обнимают её. Притягивая и прижимая к себе её, такую трепетную и гибкую, как ветку цветущей сакуры, испускающую волнующие лучи, волнообразно дотрагивающиеся до его внутреннего человека, — таков ответ, такова её рефлексия на его появление рядом. Но всё же, с грустью и с поспешностию горячась, как злой цветок Аль-Гамбры, будто боясь не успеть прожить миг, он шепчет ей беззвучно шевеля губами прямо в ушную раковину:
— Я замёрз, я умер без любви. В отчаянии обессилил. Сложил руки. Упали крылья. И в смерти ненависть нашла меня, обвила мою шею и пьёт мою душу. Ад на земле. По ту сторону ничего нет.
— Хуан, зачем ты бросил этот камень в середину водоёма? Зачем бросил камень в середину сада из цветов, обнявшихся кувшинок и лилий? Он взволновал гладь зеркала тихого пруда, водоёма с чистой водой, журчащими родниками, с ниспадающим маленьким водопадом невдалеке, он спугнул лань пришедшую на водопой.
От её слов он присел на край её ложа, кожа на его лице стало ненадолго прозрачной, но всё же не выпуская её из своих сильных объятий, он нежно и торопливо зашептал тайные слова заклинания, едва слышно…, краешками губ одновременно нежно дотрагиваясь до, просвечивающейся на свету кожи, изящных краёв её ушной раковины.
На голове её прозрачный сферообразный гермошлем, через который ни то что нейтрино, но даже антикварк тёмной материи не проскочит, такой сверх плотный пластик придумали учёные ещё в те времена, когда она училась в школе на звездолёте первых колонистов по пути к этой, такой красивой в утренней лазурной дымке звёздных лучей планеты Земля-два. Она идёт очень воздушно, при каждом шаге почти взлетая плавно над поверхностью замысловато закрученной ленты Мёбеса, дорожкой выстеленной на широкой голубой и прозрачной поверхности пути, ведущего к воде. Она идёт к Океану, чтобы зачерпнуть немного в небольшую стеклянную колбочку для анализа, на содержание разнообразных сине зелёных водорослей и бактерий и, возможно, затем синтезировать из них белки, пригодные для приготовления салата к завтраку: сплошная утренняя рутина. Но даль Океана радует зрение своей удалённостью линии горизонта. За окном весенний рассвет Докембрийской эры. Светлана в прозрачном скафандре, через который всё видно, легко передвигается между модулей и супер модулей, как вдоль по улице, где только и дело, что лучи Солнца-два отскакивают от глади ярко зелёного Панталлассу, который бездонный и почти повсюду, и только маленький клочок каменной тверди земной, и ни единой живой души вокруг. Снова видение. Короткая светловолосая причёска слегка встрёпанная, малость взъерошенная. Тонкие красивые пальцы, перебирая поправляют волосы, едва касаются всего того, что составляет постельное бельё, белоснежной простыни, затем скользят по самому острию белого прохладного пододеяльника, соскальзывают дальше вниз. Теперь уже вверх текут, пробираются затаившись томно, по золотистой коже между бархатных бёдер, здесь встречаются с аккуратным гребешком, горячим и возбуждённым, и замирают. Ресницы ещё закрывают прекрасные глаза, сон где-то рядом, но пробуждение не за горами, — яркой звездой светиться у горизонта.
Эонец, внемли и понимай!
Это его пальцы обнимают её. Притягивая и прижимая к себе её, такую трепетную и гибкую, как ветку цветущей сакуры, испускающую волнующие лучи, волнообразно дотрагивающиеся до его внутреннего человека, — таков ответ, такова её рефлексия на его появление рядом. Но всё же, с грустью и с поспешностию горячась, как злой цветок Аль-Гамбры, будто боясь не успеть прожить миг, он шепчет ей беззвучно шевеля губами прямо в ушную раковину:
— Я замёрз, я умер без любви. В отчаянии обессилил. Сложил руки. Упали крылья. И в смерти ненависть нашла меня, обвила мою шею и пьёт мою душу. Ад на земле. По ту сторону ничего нет.
— Хуан, зачем ты бросил этот камень в середину водоёма? Зачем бросил камень в середину сада из цветов, обнявшихся кувшинок и лилий? Он взволновал гладь зеркала тихого пруда, водоёма с чистой водой, журчащими родниками, с ниспадающим маленьким водопадом невдалеке, он спугнул лань пришедшую на водопой.
От её слов он присел на край её ложа, кожа на его лице стало ненадолго прозрачной, но всё же не выпуская её из своих сильных объятий, он нежно и торопливо зашептал тайные слова заклинания, едва слышно…, краешками губ одновременно нежно дотрагиваясь до, просвечивающейся на свету кожи, изящных краёв её ушной раковины.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3
