Бука хочет кушать

— И как тебе возвращение в родные пенаты? — чтобы как-то занять время, начала разговор Соня.

— Это только на день, — ровно произнесла Лина. В ее руках нож, нарезающий томаты, мелькал с необычайной быстротой.

— Тем не менее, — настояла Соня, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — наверное, ты соскучилась по домашней атмосфере.

— Домашней атмосфере, — эхом отозвалась Лина, — именно так тебе сказал доктор, правда?

— Ты же знаешь, что я здесь не из-за того, что так сказал твой врач, — тихо сказала девушка, поворачиваясь к сестре.

«Вранье, вранье, вранье. Если бы не звонок от врача, ты бы даже о ней не вспомнила».

— Я тоже, — протянула Лина.

Соня замерла, просыпав соль мимо тарелки. Лина смотрела прямо на нее, безразлично и не моргая. Изучающе, холодно, так, словно бы пыталась подсчитать ее пищевую ценность. Соня почувствовала, как внутри сворачивается тугой клубок страха.

Лина хищно улыбнулась:

— Итак, кто пойдет в кладовку за елкой?

Бабушка вошла на кухню, ведя за собой Лину. Соня нахмурилась, глядя на сестру, и не отрывала от нее взгляда, пока бабушка резала такую желанную и пахучую булку с маком, раскладывала ее по тарелкам и открывала варенье.

Лина изменилась за это время — так, как не изменилась, даже когда папу положили в больницу.

Соня знала, что бабушка ничего не замечает — она не раз спрашивала об этом, намекала, уговаривала обратить внимание. Бабушка же была уверена, что у девочек просто разыгралось воображение — переезд, стресс, новая школа Сони и садик для Лины.

Царапины с внутренней стороны двери кладовки бабушка списала на собаку, которую там могли закрывать предыдущие жильцы. Вот только спустя пару дней царапин стало больше.

Разбитая чашка из праздничного сервиза была найдена у кладовки в тот вечер, когда Соня забыла ее закрыть — бабушка обвинила девочек в том, что они боятся признаться в том, что сами разбили ее.

Бабушка не знала многого — и многого не видела. Она не видела, как Соня каждый вечер набрасывает на зеркало покрывало, плотно закрывая поверхность, а спустя полчаса после того, как Лина засыпает, уходит спать в комнату отца. Бабушка не видела, как Соня каждый вечер проверяет замки на двери кладовки, прежде чем идти спать. Бабушка не знает, что Лина начала говорить по ночам — и это по-настоящему пугает.

Бабушка, в конце концов, поверила Лине, когда та сказала, что синяки на ее ноге — от падения с качели. Но Соня знала, что вечером синяков не было, и появились они утром.

Соне было страшно. Почти все время она проводила в школе или в больнице у отца. Когда выдавалась свободная минутка, девочка выходила во двор и читала там, вынося с собой бутерброды, печенье или еще что-то, чтобы не мучил голод. Дома она только ночевала.

А вот Лина стала чаще оставаться в одиночестве — она играла в комнате или молча сидела, рассматривая книжки с картинками. Даже телевизор ее не особо привлекал — телевизор стоял в комнате у бабушки.

Лина предпочитала играть в детской.

С открытой дверью.

— А почему только три тарелки? — голосок Лины отвлек Соню от размышлений.

— А сколько нужно, солнышко? — улыбнулась бабушка.

Что-то неприятное скользнуло в воздухе. Соня поежилась. Она не хотела, чтобы разговор продолжался. И, как всегда в таких ситуациях, она приняла решение бежать.

— Я доем на улице, — бросила Соня, хватая тарелку с булкой и направляясь к коридору.

Выйти она не успела.

— Бука тоже хочет есть, — звонко заявила Лина. Ее голос в воцарившейся тишине прозвучал по-настоящему зловеще.

— Никакой Буки здесь нет, Лина, — как-то резковато ответила бабушка, косясь на Соню, которая застыла в дверном проеме с куском булки в руках, — не придумывай.

— Я не придумываю. Бука — это он. Странный дядя, — широко улыбнулась (наверное, впервые за последние пару дней) Лина и откусила кусочек булки. И он здесь. Он голодный.

Бабушка начала что-то терпеливо объяснять Лине, но Соня не слышала. Она уже натягивала куртку, зашнуровывала ботинки и мечтала оказаться как можно дальше от этой чертовой кухни.

Почему-то она была уверена, что Бука там действительно есть.

Соня всхлипнула. Потом еще и еще, сжимая зубы и делая вид, что ее очень интересуют носки собственных туфель.

Ему ведь было лучше. Он ведь выздоравливал.

Врачи говорили, что все хорошо.

Врачи врали?

Соня знала, что нет. Соня знала, что все бабушкины обвинения, угрозы суда, что все ее попытки свалить вину на больницы — пустая трата времени и денег, потому что папу убили не лекарства, не неправильный диагноз и не болезнь вообще.

Папу убил Бука.

Лина это знала — это читалось в ее глазах, в том, как она смотрела на дверь кладовки. Не испуганно, как Соня. Не зло. Не изумленно.

Обреченно.