Асфальт на подъезде к Жданово заменили, а вот остановка осталась прежней — вся в дырах и проплешинах, через которые была видна застрявшая в цементе арматура. Изнутри темнели какие-то агитационные плакаты — то ли зовущие на давно прошедшие выборы, то ли на какие-то бесполезные собрания. Рядом с остановкой торчал огромный цементный пшеничный колос с надписью «Колхоз Пламя». Он тоже не изменился за прошедшие годы — лишь еще больше потемнел да рельеф на самой его верхушке уже начал осыпаться.
56 мин, 3 сек 11681
Он продолжал считать. Двести, потом двести пятьдесят. Пробудившаяся к вечеру мошкара садилась на уши и лицо, пряталась в волосах. Только сейчас Семен понял, что потерял свою кепку. Подумалось о клещах, но как-то отстраненно, будто бы о чем-то уже давно решенном.
Досчитав до трехсот, Семен начал плакать. Сначала еле слышно, подрагивая лишь плечами, а затем будто прорвалась плотина — громко, навзрыд, изо всех сил. Он завращал головой с открытым ртом и громко, по-животному завыл на окружающий его лес, на болото, на деревья и мошкару, на небо и уходящее солнце — на весь мир и на всех, кто в нем обитал. Он кричал исступленно, не чувствуя слюны, которая вылетала ему на грудь, не в силах утереть слезы, и мир вокруг него расплывался в мутное пятно. Он орал до тех пор, пока хватало воздуха, а потом, всхлипывая, набирал полную грудь — и ревел вновь, хрипло и оглушающе громко, словно лось с перебитою спиной. Вскоре его рев перешел в хрип, дрожь в последний раз прокатилась по его телу — и Семен застыл в пруду, с закрытыми глазами и опущенной головой. Лишь его грудь все так же часто вздымалась и опускалась, как будто гроза уходила куда-то вдаль, оставляя за собой вывернутые с корнем деревья и тишину. Повернув голову, он вытер нос о плечо, затем — о второе, сглотнул слюну и открыл глаза.
— Значит — все, — сказал он сиплым голосом. — Значит, пропал… Тебя не убьешь. Ты не живая…
Пальцы на его руках шевельнулись, будто поглаживая кожу. Семен кивнул и посмотрел в сторону берега.
— Не-е-ет уж, если помирать — то в лесу, а не в этой луже… — сказал он и, убрав ногу со старухи, потянул ее к берегу. Она начала сопротивляться, но Семен почти не обратил на это внимания. — Тебе здесь, видать, нравится — значит, пойдем куда подальше…
Лицо старухи наконец вынырнуло на поверхность, глаза, покрытые ряской, моргнули, рот раскрылся — и из ее носа потекла черная вода с зелеными проблесками тины, вниз по щекам и подбородку, иногда затекая и в открытую пасть с торчащими в ней желтыми зубами. Когда поток из носа ослаб, старуха хрипло и глубоко вздохнула, а ее рот привычно расплылся в усмешке.
— Тсап-тсап, — сказала она тихонько, выплевывая на грудь остатки болота.
— И тебе не хворать, — просто ответил Семен. После своей недавней истерики он чувствовал странное спокойствие. Эмоции перегорели, ушли на задний план, оставив его разбираться с неведомой угрозой самостоятельно. — Пойдем, пока еще светло, посмотрим на тебя…
В ботинках хлюпала вода, со штанов текло по ногам, но это все было не важно. Семен вытащил старуху на берег, развернул к себе и долгое время разглядывал. Выглядела она точно так же, как и прежде, разве что мокрая. Никаких повреждений от ударов или нахождения под водой в течение минут двадцати. Та же улыбка на старческих губах, тот же лысый просвечивающий череп и, конечно же, те же крепкие, стальные пальцы на его, Семена, запястьях.
— Так чего именно ты хочешь? — спросил ее Семен. Старуха, казалось, прислушалась к его голосу, перестав улыбаться. — Можешь уже сказать, ведь ничего не изменится… Ты ведь это уже много раз делала, да? Ну вот. А для меня ведь такая дрянь впервые. Хотелось бы узнать, что меня в итоге ждет? Будешь ждать, пока я отвлекусь — и подбираться по рукам все ближе? Это я понял, да. А что потом? К чему все идет, милая? — Тсап-тсап, — сказала старуха и, щелкнув зубами, вновь заулыбалась.
«Любопытной Варваре…» — вспомнилось Семену. По спине побежали мурашки.
— Понятно. — Он кивнул. — Жрать, значит, будешь. За лицо. Так я и думал. Только вот я не мальчик какой безгрешный. Говна навидался за жизнь, честно тебе скажу. И я не мамка этого пацана, перепуганная. И не алкаш старый. Ты со мной, получается, немного выше головы прыгнула, падаль чертова. — Семен улыбнулся как можно шире. — Запомни, что я сейчас скажу, падла. Когда ты ко мне подберешься, когда окажешься достаточно близко, чтобы мне в харю вцепиться, вот когда ты свои зубки уже на меня наточишь — я тебя ждать-то не буду, слышишь? Я тебе первый в харю вцеплюсь. Я тебя сам живьем жрать буду. У меня зубы крепкие, видишь? — Он несколько раз клацнул зубами. — Я тебе харю первее объем, поняла? Сначала нос отгрызу, а потом буду жрать везде, где дотянусь. Ты — меня, а я — тебя. Пока не сдохну — буду зубами работать, я тебе обещаю. Будем с тобой лежать и жрать друг друга, как тебе такое? У тебя ведь такого еще не было? Вот и помни об этом, сука, когда рожу свою ко мне тянуть надумаешь. Я помирать буду — а нос тебе, падла, отгрызу, поняла?
Старуха не отвечала, но улыбка с ее губ почти пропала. Теперь она смотрела на Семена с легкой насмешкой, будто говоря «ну-ну, а еще что расскажешь?».
Досчитав до трехсот, Семен начал плакать. Сначала еле слышно, подрагивая лишь плечами, а затем будто прорвалась плотина — громко, навзрыд, изо всех сил. Он завращал головой с открытым ртом и громко, по-животному завыл на окружающий его лес, на болото, на деревья и мошкару, на небо и уходящее солнце — на весь мир и на всех, кто в нем обитал. Он кричал исступленно, не чувствуя слюны, которая вылетала ему на грудь, не в силах утереть слезы, и мир вокруг него расплывался в мутное пятно. Он орал до тех пор, пока хватало воздуха, а потом, всхлипывая, набирал полную грудь — и ревел вновь, хрипло и оглушающе громко, словно лось с перебитою спиной. Вскоре его рев перешел в хрип, дрожь в последний раз прокатилась по его телу — и Семен застыл в пруду, с закрытыми глазами и опущенной головой. Лишь его грудь все так же часто вздымалась и опускалась, как будто гроза уходила куда-то вдаль, оставляя за собой вывернутые с корнем деревья и тишину. Повернув голову, он вытер нос о плечо, затем — о второе, сглотнул слюну и открыл глаза.
— Значит — все, — сказал он сиплым голосом. — Значит, пропал… Тебя не убьешь. Ты не живая…
Пальцы на его руках шевельнулись, будто поглаживая кожу. Семен кивнул и посмотрел в сторону берега.
— Не-е-ет уж, если помирать — то в лесу, а не в этой луже… — сказал он и, убрав ногу со старухи, потянул ее к берегу. Она начала сопротивляться, но Семен почти не обратил на это внимания. — Тебе здесь, видать, нравится — значит, пойдем куда подальше…
Лицо старухи наконец вынырнуло на поверхность, глаза, покрытые ряской, моргнули, рот раскрылся — и из ее носа потекла черная вода с зелеными проблесками тины, вниз по щекам и подбородку, иногда затекая и в открытую пасть с торчащими в ней желтыми зубами. Когда поток из носа ослаб, старуха хрипло и глубоко вздохнула, а ее рот привычно расплылся в усмешке.
— Тсап-тсап, — сказала она тихонько, выплевывая на грудь остатки болота.
— И тебе не хворать, — просто ответил Семен. После своей недавней истерики он чувствовал странное спокойствие. Эмоции перегорели, ушли на задний план, оставив его разбираться с неведомой угрозой самостоятельно. — Пойдем, пока еще светло, посмотрим на тебя…
В ботинках хлюпала вода, со штанов текло по ногам, но это все было не важно. Семен вытащил старуху на берег, развернул к себе и долгое время разглядывал. Выглядела она точно так же, как и прежде, разве что мокрая. Никаких повреждений от ударов или нахождения под водой в течение минут двадцати. Та же улыбка на старческих губах, тот же лысый просвечивающий череп и, конечно же, те же крепкие, стальные пальцы на его, Семена, запястьях.
— Так чего именно ты хочешь? — спросил ее Семен. Старуха, казалось, прислушалась к его голосу, перестав улыбаться. — Можешь уже сказать, ведь ничего не изменится… Ты ведь это уже много раз делала, да? Ну вот. А для меня ведь такая дрянь впервые. Хотелось бы узнать, что меня в итоге ждет? Будешь ждать, пока я отвлекусь — и подбираться по рукам все ближе? Это я понял, да. А что потом? К чему все идет, милая? — Тсап-тсап, — сказала старуха и, щелкнув зубами, вновь заулыбалась.
«Любопытной Варваре…» — вспомнилось Семену. По спине побежали мурашки.
— Понятно. — Он кивнул. — Жрать, значит, будешь. За лицо. Так я и думал. Только вот я не мальчик какой безгрешный. Говна навидался за жизнь, честно тебе скажу. И я не мамка этого пацана, перепуганная. И не алкаш старый. Ты со мной, получается, немного выше головы прыгнула, падаль чертова. — Семен улыбнулся как можно шире. — Запомни, что я сейчас скажу, падла. Когда ты ко мне подберешься, когда окажешься достаточно близко, чтобы мне в харю вцепиться, вот когда ты свои зубки уже на меня наточишь — я тебя ждать-то не буду, слышишь? Я тебе первый в харю вцеплюсь. Я тебя сам живьем жрать буду. У меня зубы крепкие, видишь? — Он несколько раз клацнул зубами. — Я тебе харю первее объем, поняла? Сначала нос отгрызу, а потом буду жрать везде, где дотянусь. Ты — меня, а я — тебя. Пока не сдохну — буду зубами работать, я тебе обещаю. Будем с тобой лежать и жрать друг друга, как тебе такое? У тебя ведь такого еще не было? Вот и помни об этом, сука, когда рожу свою ко мне тянуть надумаешь. Я помирать буду — а нос тебе, падла, отгрызу, поняла?
Старуха не отвечала, но улыбка с ее губ почти пропала. Теперь она смотрела на Семена с легкой насмешкой, будто говоря «ну-ну, а еще что расскажешь?».
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 10 из 16
