Caput mortuum

— Да я вообще о таком не думал! — в сердцах воскликнул я. — Это же казнь, а не самоубийство! Какого черта!

Пережитое не отпускало, внутри клокотала злость и росло недоумение.

— Считайте, это был тест. Я всегда начинаю с чего-то эдакого, — ухмыльнулся доктор Гадес, — чтобы клиент уразумел, что все более чем серьезно. И на реакцию посмотреть не мешает. А вы вроде устойчивый, даже не блеванули, простите. Обещаю, что больше своевольничать не буду.

— Ладно, — согласился я.

А про себя подумал: «Ну точно мясник!».

— Давайте тогда попробуем яд? — с энтузиазмом предложил находчивый специалист.

Я снова не успел ответить — машина заработала, и меня забросило в какой-то бункер.

Затхлое подземелье озарял тусклый свет настольной лампы. Толстые каменные стены тонули в полумраке, низкий потолок придавливал невыносимой тяжестью. Хотя, скорее, эта тяжесть шла изнутри. Кроме подавленности, там были и другие чувства: разочарование и боль, что накрывают человека в конце пути.

Я сидел за столом и пристально смотрел вперед, на закрытую дверь. Казалось, я ждал, что она вот-вот откроется и кто-то войдет, но этого не случилось. После долгих минут взгляд безразлично заскользил по моему последнему убежищу: пролетел мимо железной кровати, слегка зацепился за тумбу, на которой высилась стопка потрепанных штабных карт, и наконец уперся в руки, обессилено лежащие на столе. Тонкие пальцы заметно дрожали…

Что ж, время вышло. Я стянул с правой руки серебряный перстень с черепом и медленно положил перед собой. Во рту что-то скрипнуло, и я ощутил, как лопается стекло и теплая жидкость сочится на язык. Цианид?

Зубы продолжали крошить стекло, но затем рот занемел, горло свело, и тело забилось в конвульсиях. Внутри разлился невыносимый ужас. Меркнущий свет настольной лампы сузился до точки. Я инстинктивно пытался вдохнуть, но тело больше не слушалось — легкие сковал паралич. Грудь сдавило, сердце, громыхнув напоследок, остановилось. В голове зазвенело, в глазах вспыхнули искры — мозг, лишенный кислорода, стремительно погибал, но осознание смерти было донельзя острым и ясным. И больше ничего, жизнь не пронеслась перед внутренним взором — вокруг стояла звенящая чернота. Умирать приходилось в полной темноте и одиночестве, но таков удел проигравшего — вот что такое кромешный ад. В последний миг я подумал, что зря не выстрелил себе в голову — избежал бы этой страшной агонии…

Новая вспышка вернула меня в реальность, но агония продолжалась: я все еще задыхался и хватал воздух ртом — осознание, что я снова могу дышать, пришло не сразу. Эту смерть я пережил куда мучительнее первой, и мне сделалось физически нехорошо. Пока колпак поднимался, я делал глубокие вдохи и выдохи, пытаясь успокоиться и взять себя в руки. Нет, яд был не для меня.

— Как прошло? — участливо спросил Гадес.

— Не очень. Травиться точно не буду, — резюмировал я, а потом все же спросил:

— В ком я побывал на этот раз? — Вам-то что? — прищурился специалист.

— Интересно же.

— И зря. Вы тут анонимно, и они как бы тоже. Ваше дело пережить агонию самоубийцы, прочувствовав ее на собственной шкуре, а не изучать его личность — вы же не историк и это не аттракцион. Так что, извините, никаких имен называть не буду.

«Вероятно, он прав» — подумал я, но мое любопытство никуда не делось.

— Продолжим? Предлагаю опробовать повешение — довольно популярный способ у мужчин, если верить статистике.

Я кивнул, поскольку думал о петле не раз.

Гадес снова склонился над пультом управления. Кажется, он вошел в раж.

За окном хмурился серый рассвет, мне так хотелось увидеть солнце, но для меня оно уже не взойдет.

В комнате стояла сумеречная темень — я снял люстру, и теперь на крюке висела петля из ремня.

Внутри было тошно. Так тошно, что петля казалась единственным выходом. Я прожил ужасную жизнь. Что же это за судьба такая — маяться, мучиться и быть непонятым? Вся душа моя — в стихах, во мне ее не осталось. Да только стихи эти никому не нужны! Люди стали мелкими, склочными, жалкими и пустыми. С виду люди как люди, а внутри ничего. Пустота. Им Бога покажи — в упор не увидят, не то что какого-то поэта. А стихи… Чтобы их понять, чувствовать надо, любить и страдать. Но куда им?

За что мне такая судьба?

Одиночество, бессонница, отчаяние — вот мои закадычные друзья. А еще эта распроклятая маска улыбчивости, простоты и веселья, которую приходилось надевать каждый день! От нее сводило лицо, и чем больше оно каменело, тем сильнее рвалась душа.

По щекам побежали слезы; я встал на табурет, устроился в петле, решительно толкнул его ногой и повис.

Шею страшно сдавило, дышать стало невмоготу, в ушах начался жуткий свист. Зрение сузилось, так что я видел лишь неясное пятнышко света на старых обоях, но смерть, зараза, не приходила. Агония была мучительно долгой — какое-то время я хватался руками за ремень, пытаясь то ли стянуть его, то ли, наоборот, покрепче сдавить. Мысли были сумбурные, рваные в клочья, и еще я упрекал Бога за то, что он не дает мне удавиться.