Царица проклятых

Она отстранилась и приложила палец к моим губам, а потом взяла меня за руку и провела в башню. Сквозь пробитую крышу и зияющую в полу верхнего этажа дыру падал звездный свет.

— Видишь? — спросила она. — Комната наверху еще сохранилась. А лестницы нет. Туда никому не добраться. Кроме нас с тобой, мой принц.

Она начала медленно подниматься. Не сводя с меня глаз, она плавно взмывала вверх, и только легкий шелк ее платья едва заметно трепетал от движения воздуха. Я в изумлении смотрел, как она поднималась выше и выше и наконец встала на самом краю отверстия в полу.

«Сотни футов! Я не смогу, это невозможно…»

— Иди ко мне, мой принц. — Ее тихий голос эхом разносился в пустоте. — Однажды тебе это уже удалось. Делай это быстро и, как любят говорить смертные, не смотри вниз. — До меня донесся ее приглушенный смех.

«Предположим, я сумею преодолеть пятую часть пути — хороший прыжок, на высоту приблизительно четырехэтажного дома, — это для меня несложно, но это мой предел… Голова кружится… Нет, невозможно… Как мы вообще сюда попали?»

Все плыло перед глазами. Я видел ее, как во сне, в голове звучали какие-то голоса. Я не хотел потерять эту минуту. Я не должен терять связь со временем, все должно быть связано между собой, должно быть доступно моему разуму.

— Лестат, — прошептала она — Иди же! — И легкий жест, означавший, что нужно поторапливаться.

Я сделал то же, что и раньше. Я посмотрел на нее и решил очутиться рядом.

И вновь ураган, и обжигающий ветер. Вскинув вверх руки, я поборол сопротивление. Кажется, я успел увидеть дыру в сломанных досках, когда пролетал сквозь нее. Потом я оказался наверху, потрясенный, в ужасе перед тем, что могу упасть.

Я вроде бы даже смеялся, но на самом деле просто понемногу терял рассудок. И на самом деле плакал.

— Но как же так? — спросил я. — Мне нужно знать, как я это сделал.

— Ты сам знаешь ответ. Непостижимая энергия, которая вселяет в тебя жизнь, теперь стала гораздо сильнее. Она заставляет двигаться твое тело, и так было всегда. Делаешь ли ты шаг или поднимаешься в воздух — разница только в степени ее интенсивности.

— Я хочу еще раз попробовать.

Она тихо и непринужденно рассмеялась.

— Оглянись вокруг. Помнишь эту комнату? Я кивнул.

— В юности я часто приходил сюда.

Отойдя от нее на несколько шагов, я увидел груды обломков мебели, когда-то наполнявшей дом. Сделанные руками средневековых мастеров тяжелые скамьи и табуреты были столь прочными, что даже удивительно, как их все-таки удалось сломать, — так мощные деревья, упавшие в лесу, остаются там веками, покрываются мхом и становятся мостами через ручьи. Значит, вещи не сгнили. Сохранились даже старые шкатулки и доспехи. О да, доспехи, призраки былой славы! Сквозь пыль проглядывали цветные пятна Гобелены. А вот они совершенно испорчены.

Должно быть, во время революции эти вещи перенесли сюда для сохранности. А позже лестница обвалилась.

Я подошел к одному из узких окон и выглянул наружу. Внизу, на склоне горы, светились редкие электрические огни маленького городка. По узкой дороге мчалась вниз машина. Современный мир… Совсем рядом — и так далеко. Замок превратился в призрак себя самого.

— Зачем ты привела меня сюда? — спросил я. — Мне больно видеть это, не меньше, чем все остальное.

— Взгляни на доспехи, — сказала она. — И на то, что лежит у твоих ног. Помнишь оружие, которое ты взял с собой, когда отправился убивать волков? — Да. Помню.

— Посмотри на них еще раз. Я дам тебе новое оружие, бесконечно более сильное, которым ты будешь убивать во имя меня.

— Убивать?

Я посмотрел на сваленное в кучу оружие. Оно заржавело и, видимо, совсем пришло в негодность, за исключением старой шпаги тонкой работы — она принадлежала моему отцу, который получил ее от своего отца, а тому ее передал его отец, и так далее, вплоть до эпохи Людовика Святого. Господская шпага, которой я, седьмой сын, воспользовался в то далекое утро, когда, словно средневековый принц, выехал убивать волков.

— Но кого я буду убивать? — спросил я.

Она приблизилась. Ее милое лицо буквально светилось невинностью. Она сдвинула брови, и на секунду на лбу образовалась маленькая вертикальная складка, а потом лицо вновь обрело прежнюю безукоризненную гладкость.

— Я хотела бы, чтобы ты повиновался мне, не задавая вопросов, — ласково сказала она. — Понимание придет потом. Но ты не такой.

— Нет, — признался я. — Я никогда не мог никому повиноваться, во всяком случае долгое время.

— Какой бесстрашный, — улыбнулась она.

Она изящно открыла правую руку; неожиданно в ней оказалась шпага. Кажется, я почувствовал движение шпаги к ее руке — едва ощутимую перемену в атмосфере, не более. Я пристально смотрел на нее, на усыпанные драгоценными камнями ножны и бронзовую рукоять — разумеется, в форме креста. С нее все еще свисал ремень, тот, что я купил специально для этой шпаги в какое-то далекое лето, ремень из крепкой кожи и пластинок стали.