Царица проклятых

Она опять прижала палец к моим губам, словно приказывая не двигаться.

— Помнишь те времена, когда ты был еще мальчиком и жил здесь? — спросила она. — Когда ты умолял отпустить тебя в монастырскую школу. Помнишь, чему учили тебя братья? Помнишь молитвы и песнопения, часы, проведенные за работой в библиотеке, и часы, проведенные за уединенной молитвой в часовне? — Конечно помню. К глазам опять подступили слезы. Я так живо представил себе монастырскую библиотеку, монахов, которые учили меня и верили, что я могу стать священником. Я увидел холодную маленькую келью с деревянной койкой; здание монастыря и окутанный розовой тенью сад. Господи, я не хотел сейчас думать о тех временах! Но есть вещи, которые не забываются.

— Помнишь то утро, когда ты пошел в часовню, — продолжала она, — встал на колени на голый мраморный пол, скрестил руки и сказал Богу, что сделаешь все, что угодно, лишь бы он помог тебе стать хорошим? — Да, хорошим… — Теперь уже в моем голосе появилась нотка горечи.

— Ты сказал, что готов пройти через мученичество и невыразимые пытки, если только они дадут тебе возможность стать хорошим.

— Да, помню. Я увидел старых святых; услышал гимны, которые разбили мне сердце. Я вспомнил то утро, когда мои братья явились, чтобы забрать меня домой, а я на коленях умолял их позволить мне остаться.

— А потом, когда ты уже лишился невинности и отправился в Париж, ты стремился к тому же; танцуя и распевая песни для бульварной толпы, ты хотел делать что-то хорошее.

— Так и было, — сказал я. — Доставлять им радость означало творить добро, и мне это удавалось.

— Да, радость, — прошептала она.

— Я так и не смог объяснить Никола — ты знаешь, что он был моим другом, — почему так важно… верить в концепцию добра, даже если мы придумываем ее сами.

Но ведь на самом деле мы ее не выдумываем — она существует, правда? — О да, существует. Существует, потому что мы ее изобрели.

Меня охватила грусть. Я не мог вымолвить ни слова. Я смотрел, как падает снег. Я сжал ее руку и почувствовал, что она целует меня в щеку.

— Ты был рожден для меня, мой принц, — сказала она, — Ты преодолел все испытания и закалился. Твой приход в спальню матери в стремлении увлечь ее в мир бессмертных был лишь предзнаменованием моего пробуждения. Я твоя истинная Мать, Мать, которая никогда тебя не отвергнет, я тоже умерла и возродилась. Все религии мира воспевают нас с тобой, мой принц.

— Но почему? — спросил я. — Разве такое возможно'

— Но ведь ты и сам знаешь. Знаешь! Она забрала у меня шпагу и медленно осмотрела старый ремень, проведя им по ладони правой руки. Потом бросила шпагу в ржавую кучу — последние останки моей смертной жизни. И, словно подхваченные ветром, все эти вещи постепенно разлетелись по заснеженному полу, пока не исчезли совсем.

— Отбрось прежние иллюзии, — сказала она. — Свои сдерживающие факторы. В них теперь не больше пользы, чем в этом старом оружии. Вдвоем мы превратим мифы в реальность.

Меня пронзил холод, мрачный холод недоверия и смятения; но ее красота помогла мне справиться с ним.

— Стоя на коленях в часовне, ты хотел быть святым, — сказала она, — Теперь же ты станешь богом. Вместе со мной.

С моих губ готовы были сорваться слова протеста. Мне было страшно. Я весь был во власти мрачных предчувствий. Что имела она в виду?

Но тут я почувствовал, что она обхватила меня рукой, и сквозь разбитую крышу мы взмыли вверх, поднялись высоко над башней. Яростный ветер врезался в веки. Я повернулся к ней, правой рукой обнял ее за талию и положил голову ей на плечо.

Ее тихий голос шепнул мне, что нужно спать. Пройдут часы, прежде чем в той стране, куда мы направляемся — на месте первого урока, — сядет солнце.

Урока? Я прижался к ней и внезапно опять заплакал — я плакал, потому что заблудился и мне больше не у кого было искать помощи и защиты. И я был в ужасе от того, что она может у меня попросить.

2

МАРИУС: СНОВА ВМЕСТЕ

Встреча состоялась на краю леса. В изорванной одежде, со слезящимися от ветра глазами они вышли на поляну. Пандора стояла справа от Мариуса, Сантино — слева. Из дома на другой стороне поляны показалась долговязая фигура Миля и едва ли не вприпрыжку помчалась к ним по скошенной траве. Он молча обнял Мариуса.

— Старый друг, — сказал Мариус. Но его голосу не хватало жизни, а взгляд, обращенный мимо Миля на освещенные окна, был пустым. Он почувствовал, что за зданием с остроконечной двускатной крышей скрывается просторное тайное жилище внутри горы.

И что ждет его там? Что ждет их всех? Если бы только у него осталось хоть немного мужества; если бы он мог вновь обрести хоть мельчайшую частицу собственной души.

— Я устал, — сказал он Милю. — Путешествие отняло у меня все силы. Дай мне отдохнуть здесь еще немного. Потом я приду.