Царица проклятых

Мариус поднялся вслед за Маарет. Он перешел к самому дальнему окну, в то время как остальные выходили из комнаты. Голос Маарет все еще звучал в его ушах. Наибольшее впечатление произвели на него воспоминания об Акаше и ненависть, которую испытывала к ней Маарет, ибо Мариус тоже ее ненавидел. Никогда еще он так остро не ощущал, что должен был положить этому кошмару конец, пока это было в его власти.

Но эта рыжеволосая женщина явно к этому не стремилась. Они хотели умереть не больше, чем он. А Маарет жаждала жизни, вероятно, еще более неистово, чем любой из встреченных им бессмертных.

Но ее рассказ, казалось, подтверждал всю безнадежность их положения. Что восстало в тот момент, когда царица поднялась со своего трона? Какое существо держит Лестата в своих когтях? Он не мог даже вообразить этого.

Мы меняемся, не изменяясь, подумал он. Мы набираемся мудрости, но подвержены ошибкам! Сколько бы мы ни существовали, мы остаемся людьми — в этом и наше чудо, и наше проклятие.

Он опять увидел, как она улыбалась, когда обвалился лед. Мог ли он сохранить свою любовь одновременно с ненавистью? Неужели в момент величайшего унижения от него напрочь ушла ясность мысли? Честно говоря, он не знал.

Он вдруг понял, что устал, что стремится уснуть, стремится к комфорту; к мягкому, чувственному наслаждению — оказаться в чистой постели, растянуться на ней, расслабиться, чтобы тело само выбрало наиболее удобное и естественное положение, и зарыться лицом в подушку.

Небо на востоке за стеклянной стеной наполнялось мягким бледно-голубым светом, но звезды не утратили своего блеска, хотя и казались совсем маленькими и далекими. Как обычно бывает перед рассветом, темные стволы секвой обрели очертания, по дому распространялся приятный запах лесной зелени.

Внизу, у самого основания склона холма, где заросшая клевером поляна переходила в лес, Мариус увидел Хаймана. Его руки светились в синеватом мраке, а обращенное вверх лицо походило на белоснежную безглазую маску.

Неожиданно для самого себя Мариус поднял руку в дружеском жесте. Хайман ответил тем же и углубился в лес.

Потом Мариус обернулся и увидел, что, как он и ожидал, в комнате с ним остался только Луи. Он словно застыл на месте и смотрел на Мариуса с тем же, что и прежде, выражением — как будто на его глазах миф превратился в реальность.

Несмотря на впечатление, произведенное рассказом Маарет, все это время его мучил только один вопрос, и теперь он задал его Мариусу: — Вы не знаете, жив еще Лестат или нет? — В сдержанном тоне его голоса отчетливо звучали обычные человеческие нотки страдания и боли.

Мариус кивнул.

— Он жив. Но я узнал об этом не совсем так, как ты думаешь. Я не задавал вопросов, не получал ответа, не использовал наши великолепные способности, приносящие нам столько бедствий. Я знаю просто потому, что знаю.

Он улыбнулся Луи. Что-то в манере поведения этого молодого вампира вызывало у Мариуса глубокую симпатию, хотя он и сам не мог бы объяснить, что именно. Он поманил Луи к себе, они встретились возле стола и вместе вышли из комнаты. Обняв Луи за плечи, совсем по-человечески ступая медленно и тяжело, Мариус вместе с ним направился вниз по железной лестнице, во влажные глубины земли.

— Вы уверены? — почтительно обратился к нему Луи. Мариус остановился.

— О да, вполне уверен. — Они посмотрели друг другу в глаза, и Мариус опять улыбнулся. Этот вампир богато одарен и в то же время лишен многих талантов, подумал он. Интересно, погас ли бы в глазах Луи человеческий свет, обладай он большими возможностями и могуществом, чем сейчас, если бы, например, в его вены попало хоть немного крови самого Мариуса?

Он проголодался, он страдал, но, судя по всему, ему нравилось испытывать голод и боль.

— Позволь объяснить тебе кое-что, — дружески добавил Мариус. — С того момента, как я увидел Лестата, я понял: никто и ничто не сможет его убить. Так бывает с некоторыми из нас. Мы не можем умереть. — Но к чему он это говорит? Неужели он опять в это поверил, как верил прежде, до начала испытаний? Его мысли вернулись к той ночи в Сан-Франциско, когда он, никем не замеченный, гулял, засунув руки в карманы, по широким чистым тротуарам Маркет-стрит.

— Простите, — сказал Луи, — но ваши слова заставили меня вспомнить о том, что я слышал в баре «Дочь Дракулы» — так говорили те, кто хотел присоединиться к нему в последнюю ночь.

— Знаю, — ответил Мариус. — Но они — глупцы, а я прав. — Он тихо рассмеялся, ибо действительно был в этом уверен. Он тепло обнял Луи. Да, совсем немного крови, и Луи может стать сильнее, но он потеряет человеческую нежность, человеческую мудрость, которые с кровью не передать, утратит врожденный, видимо, дар сочувствия чужим страданиям.

Но для него ночь окончилась. Пожав протянутую Мариусом руку, Луи повернулся и по обитому жестью коридору направился к ожидавшему его Эрику, чтобы тот указал ему дорогу.