Царица проклятых

С заходом солнца на каждом из пяти этажей устланного богатыми коврами особняка распахнули свои стеклянные двери магазины, рестораны и бары. Тихо загудели механизмы серебристых эскалаторов. Дэниел закрыл глаза, и перед его мысленным взором возникли стеклянные стены террас, с которых открывался вид на гавань. Он почти услышал грохот пляшущих струй фонтанов, увидел длинные узкие клумбы, на которых круглый год цвели нарциссы и тюльпаны, до него донеслась завораживающая музыка, звучащая словно биение сердца внутри всей этой красоты.

А Арман… Наверное, он бродит сейчас по тускло освещенным комнатам виллы, в нескольких шагах от туристов и покупателей, но при этом надежно отрезанный от них стальными дверями и белыми стенами, — бродит по обширному пространству дворца с французскими окнами и широкими балконами, нависшими над светлым песком. Из уединенной, однако расположенной совсем недалеко от людской суеты просторной гостиной видны мерцающие береговые огни Майами.

А может быть, он вышел через одну из замаскированных в стенах дверей прямо на галерею для публики. «Жить и дышать среди смертных» — именно так он называл эти прогулки в стенах совершенно безопасной и изолированной от мира вселенной, созданной им вместе с Дэниелом. Как же Арман любит теплые бризы Мексиканского залива и вечную весну, царящую на острове Ночи!

Огни будут гореть до самого рассвета.

«Пришли за мной кого-нибудь, Арман! Ты мне нужен! Признайся, ведь ты же сам хочешь, чтобы я вернулся домой!»

Нечто подобное происходило и раньше, причем неоднократно. И никоим образом не было связано ни со Странными снами, ни с возвращением Лестата, рычащего с экранов и кассет, словно Люцифер.

Обычно, когда Дэниел, испытывая потребность в смене обстановки, переезжал из города в город и бродил по улицам Нью-Йорка, Чикаго или Нового Орлеана, в течение нескольких месяцев все шло нормально. И вдруг происходил полный разлад. В какой-то момент он осознавал, что вот уже целых пять часов не встает с кресла. Или внезапно, охваченный страхом, просыпался в несвежей, вонючей постели, не в силах вспомнить даже название города, в котором находится или в котором был несколько дней назад. И тогда за ним приезжала машина, а чуть позже самолет уносил его домой.

И разве не Арман стоял за всем этим? Разве не он каким-то образом провоцировал такие периоды умопомрачения у Дэниела? Разве не Арман с помощью черной магии искушал все источники удовольствия и буквально выбивал у него почву из-под ног? А ведь дело доходило до того, что при виде знакомого лица шофера, везущего его в аэропорт, — человека, которою не шокировали ни выходки Дэниела, ни его небритое лицо, ни грязная одежда, — он приходил едва ли не в восторг?

Но каждый раз, когда Дэниел оказывался в конпе концов на острове Ночи, Арман все отрицал.

— Ты вернулся ко мне, потому что сам этого хотел, — как ни в чем не бывало говорил Арман, и его сияющее лицо оставалось при этом невозмутимым, а глаза излучали любовь. — Теперь у тебя нет ничего, Дэниел, только я. И это тебе известно. За пределами этого острова тебя ждет безумие.

— Старая песня, — неизменно отвечал Дэниел. Но вокруг царила такая роскошь, что голова шла кругом: мягкие постели, музыка, стакан вина в руке… В комнатах всегда полно цветов, любимые блюда подают на серебряных подносах.

Полулежа в огромном черном обитом бархатом кресле, Арман смотрел телевизор: новости, фильмы, кассеты *. записью стихов в собственном исполнении, идиотские комедии, драмы, мюзиклы, немое кино — он походил на Ганимеда в белых брюках и белой шелковой рубашке.

— Входи, Дэниел, садись. Вот уж не ожидал, что ты так скоро вернешься.

— Сукин ты сын, — отвечал Дэниел. — Ведь это ты хотел моего возвращения, ты призывал меня. Я не мог ни есть, ни спать, только и делал, что думал о тебе. Это твоих рук дело.

Арман улыбался, иногда даже смеялся. Звучный, богатый оттенками смех Армана всегда красноречиво свидетельствовал о его признательности и в то же время о том, что он относится к ситуации с юмором. Когда он смеялся, его вполне можно было принять за смертного.

— Успокойся, Дэниел. У тебя чересчур сильно бьется сердце. Это меня пугает. — Едва заметная морщинка на гладком лбе, исполненный сочувствия голос. — Скажи мне, чего ты хочешь, Дэниел, и я дам это тебе. Почему ты все время убегаешь? — Врешь, ублюдок! Признайся, что я тебе нужен. Ведь ты будешь мучить меня до конца жизни, а потом с интересом наблюдать, как я умираю! Разве не так? Луи был совершенно прав, когда говорил, что смертные рабы для тебя ничего не значат, что тебя занимает только их смерть! Я буду умирать, а ты в это время — следить за тем, как изменяется цвет моего лица.

— Это Луи так говорит, — терпеливо отвечал Ар­ман. — И будь добр, не приводи мне больше цитаты из этой книги. Я скорее умру сам, чем увижу мертвым тебя, Дэниел.

— Так дай же мне его — будь ты проклят! — дай мне бессмертие, до которого уже рукой подать!

— Нет, Дэниел, я скорее умру, чем совершу с тобой такое.