Сумерки спускались на охваченную первыми осенними заморозками землю. Они укрывали остывшие каменные дорожки, укутывали статуи, источенные временем, искаженные мягким бархатом темноты. Тени, отбрасываемые ветвями деревьев, скользили по потертому камню, холодный ветер кружил опавшие листья, наполняя темноту пряным прелым ароматом.
63 мин, 44 сек 17704
Бедняжку Августину снова все покинули, но каким-то чудом она выжила, пережила болезнь и жизнь в приюте. В один прекрасный день, когда ей было одиннадцать лет, ее забрала пожилая женщина, выкупила, словно козу на рынке. Августина тоже отправилась в Париж. Так она попала в бордель.
Она не была популярна, но были и постоянные клиенты. Однажды за одним из них явилась жена, и Августина оторопела, увидев ее лицо — лицо ее собственной матери! Скрываясь за занавеской, делившей комнату пополам, женщина изучала столь знакомые черты, дивясь и не веря своим глазам.
«Это родимое пятно на щеке! Господь милосердный!» — только и смогла подумать она.
Если бы ее спросили, что она ненавидит больше всего на свете, она ответила бы без колебаний — свою сестру Женевьеву.
С тех пор Августина потеряла всякий покой. Мысль о том, что ее снова обошли, что сестра по-прежнему красива, что у нее есть муж и дети, есть свой дом, жгла сердце женщины днем и ночью. В очередной раз отправившись к старухе-колдунье — нужно было избавиться от беременности — Августина не удержалась, и, дорого заплатив, сделала приворот.
Марсель стал ее. Казалось, что каждый недостаток в ней превратился для него в достоинство. Даже новые волосы, которые так не шли к ее темному лицу, восхищали господина Биош.
— Каждое темное колдовство имеет свою цену! — пояснила старуха Августине, испуганной тем, что медь ее волос обернулась пеплом.
Жестокий и несдержанный с другими, с ней Марсель был нежен и почтителен, как с настоящей госпожой, а не как с потасканной шлюхой, которой она знала — она была. Однако давняя обида ненадолго утихла в сердце Августины — ей было этого мало! Она не могла спать, не могла есть. Справедливость должна была восторжествовать.
Она вновь направилась к колдунье, все свои сбережения бросила к ее ногам и попросила об избавлении.
— Я хочу, чтобы она страдала так же, как и я.
— Прошептала Августина, склоняясь к самому уху старухи.
— Это большой грех.
— Прошамкала та в ответ.
— Возьмешь его?
В голове Марии царил хаос. Боль вернулась, а ведь прошло совсем немного времени! Солнце резало глаза, это было невыносимо. Она приказала себе успокоиться, но смятение не оставляло душу.
«Держись. Это пройдет. Должно пройти!» — велела она себе, стараясь не поддаваться панике.
Мысли путались. Лица прохожих сливались в одну гримасу злорадства. Мария не помнила, как добралась до дома, как поднялась в маленькую комнатку второго этажа. Беспамятство вновь поглотило ее.
Она очнулась на полу, среди разбросанных вещей и осколков. За окном была ночь. Невыносимая тоска терзала ее. Лихорадочным взглядом девушка окинула убогую комнатенку.
— Мне придется выйти на охоту… — услышала она какой-то не свой, не родной голос.
Но говорила она.
За спиной раздался шорох, словно сдавленный шепот. Девушка не знала, сколько сейчас времени, и вдруг с удивлением поняла, что миром уже давно завладела госпожа ночь. По комнате разлилась гнетущая, выжидающая тишина.
Тоска девушки стала сильнее, сердце наполнилось тяжелой, давящей печалью. Шорох повторился. Не помня себя, Мария выскочила из комнаты и выбежала на улицу. Быстрым шагом девушка зашагала в сторону рынка.
«Найти… хоть кого-нибудь. Нужно остановить это мучение»… Впереди показался старый деревянный мост. До слуха Марии донесся плеск воды. И вновь — тот же шорох.
Поднялся ветер, остатки листьев слетали на землю к ногам Марии. Словно завороженная, она глядела на них, и под ее взглядом они будто оживали, превращались в мерзких назойливых насекомых, ползли к ее ногам, цеплялись за юбку платья, пытались карабкаться вверх. Она чувствовала — хоть и понимала, что этого не может быть — прикосновение миллионов вечно движущихся, снующих лап по своей коже, чувствовала, как они путаются в ее волосах, наползают на лицо, лезут в нос, в уши, в рот… Задержав дыхание, Мария бросилась к мосту, и только оказавшись на середине, она остановилась. Оглянувшись назад, девушка издала полустон-полувсхип — позади нее не было ни листьев, ни деревьев, только голые камни мостовой да ряды домов.
«Мне нужна кровь!» — холодный голос отчеканил внутри головы.
Она пыталась бороться с этим целый месяц, гадая, в чем причина напасти. Страдая безмерно, она все пыталась пересилить тоску, страх, противиться видениям, коротая время то в бреду, то в молитве, но исход всегда был один — боль все росла, поглощая ее волю. Если бы только она могла — она бы выбрала смерть. Но умереть было непросто, и сколь добрым ни было бы сердце Марии, она была слаба.
Девушка вновь услышала предательский шорох — предвестник горя, предвестник видений, что будут мучить ее, и поспешила спуститься с моста и затеряться в узких спящих улицах. Ее руки дрожали, но причиной тому был не холод.
«Господи, сколько будут длиться эти страдания?» — отчаяние подступало все ближе к сердцу.
— Ищешь кого, красавица? — из темноты донесся гнусавый голос.
Чья-то рука грубо схватила ее за плечо и бросила на землю.
— Гляди, какая знатная мадемуазель.
Она не была популярна, но были и постоянные клиенты. Однажды за одним из них явилась жена, и Августина оторопела, увидев ее лицо — лицо ее собственной матери! Скрываясь за занавеской, делившей комнату пополам, женщина изучала столь знакомые черты, дивясь и не веря своим глазам.
«Это родимое пятно на щеке! Господь милосердный!» — только и смогла подумать она.
Если бы ее спросили, что она ненавидит больше всего на свете, она ответила бы без колебаний — свою сестру Женевьеву.
С тех пор Августина потеряла всякий покой. Мысль о том, что ее снова обошли, что сестра по-прежнему красива, что у нее есть муж и дети, есть свой дом, жгла сердце женщины днем и ночью. В очередной раз отправившись к старухе-колдунье — нужно было избавиться от беременности — Августина не удержалась, и, дорого заплатив, сделала приворот.
Марсель стал ее. Казалось, что каждый недостаток в ней превратился для него в достоинство. Даже новые волосы, которые так не шли к ее темному лицу, восхищали господина Биош.
— Каждое темное колдовство имеет свою цену! — пояснила старуха Августине, испуганной тем, что медь ее волос обернулась пеплом.
Жестокий и несдержанный с другими, с ней Марсель был нежен и почтителен, как с настоящей госпожой, а не как с потасканной шлюхой, которой она знала — она была. Однако давняя обида ненадолго утихла в сердце Августины — ей было этого мало! Она не могла спать, не могла есть. Справедливость должна была восторжествовать.
Она вновь направилась к колдунье, все свои сбережения бросила к ее ногам и попросила об избавлении.
— Я хочу, чтобы она страдала так же, как и я.
— Прошептала Августина, склоняясь к самому уху старухи.
— Это большой грех.
— Прошамкала та в ответ.
— Возьмешь его?
В голове Марии царил хаос. Боль вернулась, а ведь прошло совсем немного времени! Солнце резало глаза, это было невыносимо. Она приказала себе успокоиться, но смятение не оставляло душу.
«Держись. Это пройдет. Должно пройти!» — велела она себе, стараясь не поддаваться панике.
Мысли путались. Лица прохожих сливались в одну гримасу злорадства. Мария не помнила, как добралась до дома, как поднялась в маленькую комнатку второго этажа. Беспамятство вновь поглотило ее.
Она очнулась на полу, среди разбросанных вещей и осколков. За окном была ночь. Невыносимая тоска терзала ее. Лихорадочным взглядом девушка окинула убогую комнатенку.
— Мне придется выйти на охоту… — услышала она какой-то не свой, не родной голос.
Но говорила она.
За спиной раздался шорох, словно сдавленный шепот. Девушка не знала, сколько сейчас времени, и вдруг с удивлением поняла, что миром уже давно завладела госпожа ночь. По комнате разлилась гнетущая, выжидающая тишина.
Тоска девушки стала сильнее, сердце наполнилось тяжелой, давящей печалью. Шорох повторился. Не помня себя, Мария выскочила из комнаты и выбежала на улицу. Быстрым шагом девушка зашагала в сторону рынка.
«Найти… хоть кого-нибудь. Нужно остановить это мучение»… Впереди показался старый деревянный мост. До слуха Марии донесся плеск воды. И вновь — тот же шорох.
Поднялся ветер, остатки листьев слетали на землю к ногам Марии. Словно завороженная, она глядела на них, и под ее взглядом они будто оживали, превращались в мерзких назойливых насекомых, ползли к ее ногам, цеплялись за юбку платья, пытались карабкаться вверх. Она чувствовала — хоть и понимала, что этого не может быть — прикосновение миллионов вечно движущихся, снующих лап по своей коже, чувствовала, как они путаются в ее волосах, наползают на лицо, лезут в нос, в уши, в рот… Задержав дыхание, Мария бросилась к мосту, и только оказавшись на середине, она остановилась. Оглянувшись назад, девушка издала полустон-полувсхип — позади нее не было ни листьев, ни деревьев, только голые камни мостовой да ряды домов.
«Мне нужна кровь!» — холодный голос отчеканил внутри головы.
Она пыталась бороться с этим целый месяц, гадая, в чем причина напасти. Страдая безмерно, она все пыталась пересилить тоску, страх, противиться видениям, коротая время то в бреду, то в молитве, но исход всегда был один — боль все росла, поглощая ее волю. Если бы только она могла — она бы выбрала смерть. Но умереть было непросто, и сколь добрым ни было бы сердце Марии, она была слаба.
Девушка вновь услышала предательский шорох — предвестник горя, предвестник видений, что будут мучить ее, и поспешила спуститься с моста и затеряться в узких спящих улицах. Ее руки дрожали, но причиной тому был не холод.
«Господи, сколько будут длиться эти страдания?» — отчаяние подступало все ближе к сердцу.
— Ищешь кого, красавица? — из темноты донесся гнусавый голос.
Чья-то рука грубо схватила ее за плечо и бросила на землю.
— Гляди, какая знатная мадемуазель.
Страница 4 из 18
