Чего мы не знаем о Стиви?

Нет ничего хуже этой трясучки. Когда дрожат не только руки и ноги, не только губы и щёки, — глазные яблоки при этом закатываются куда-то далеко под веки, до ощущения немоты в глазницах, — но дрожит само сердце. Стенки, клапаны, аорта — всё мелко трясётся от ужаса и надежды, и почти что покрывается пупырышками. Вот это чувство в сердце самое страшное. Или переживать снова ту невыносимую тягу — к упаковкам пива (фак, мистер Кинг так и остался пресловутым «Джонни Шесть Банок», хоть убей — к вечернему сериалу, «Сумеречной Зоне», или к чемпионату Малой Лиги, неторопливо поднимется из гробика, добредёт до холодильника и прихватив заветную упаковку «Миллер Лайт», устроится перед экраном в кресле-качалке… лишь бы никто не дёргал… ), к ампулам с прозрачной жидкостью, к ангельскому праху в бумажном пакетике (из той бумаги, где мог бы прорасти чернильными нитями новый рассказ, если б обдолбанным мозгам не было б так лень водить рукой). Желание проглотить «валиум», или «ксанакс», да что угодно — хоть зубной эликсир, хоть сироп от кашля, хоть первые попавшиеся таблетки (жаль, что ни разу не попалось слабительное, вот это был бы кайф… случись такое, может бросил бы всю эту дрянь раньше… ). К обычной побуревшей траве, завёрнутой в прошлогодний «Вестник Бангора», обычному бурьяну, который ценится лишь за название «дурь», тянет так, что, кажется, зубы сейчас выскочат. Травка… Чёрт побери эту травку… И чёрт побери этот ангельский прах… «Стиви, — говорил мне один дилер, — Стиви, ты дурак, ты сам не понимаешь, зачем нюхаешь эту дрянь. Я-то кровавил ей ноздри чтобы спасти жизнь, для меня обычное мясо тогда было важнее». Он заканчивал, наконец, свою речь, которая в том состоянии казалась мне такой же длинной, как пустословие кандидата от консерваторов. Упёршись затылком в спинку коляски, отрывал половину своей кривой изрезанной задницы от брезентового сиденья. Я торопливо подсовывал под него руку и вытаскивал пакетик с порошком. Охранник, стоящий в пяти метрах, рядом с мусорной урной, провожал меня угрюмым взглядом. У его ботинок лежали раздавленные окурки — обычные сигареты. Даже он был не так туп, как я в те годы.

Этот дилер, Ричард Пайн, у него не было рук, не было ног, не было ушей, и не было ещё много чего. Скажите, приятно думать вот об этом? Как считаете?

Да, поток сознания уводит далеко… Куда угодно — лишь бы не погружаться вновь в то, что и вспоминать-то не хочется. Но оно, личный бесполый клоун с острыми зубами, приходит само. Да, почему-то эти вещи, отвратительные и мерзкие, вспоминаются легче всего. Раз за разом. В снах, в реальности. И единственный способ приучить себя к ним, привыкнуть, сделать бумажной обыденностью, и в то же время всего лишь многостраничной сказкой, — это пережить во всех подробностях повторно, вызывая в памяти мельчайшие детали и фиксируя их на бумаге. И лишь самую малость добавляя в них те элементы, что делают получающуюся историю… не то что бы нереальной… книжной.

Всё, не отвлекаться больше. Иначе, кто знает, куда это заведёт. Сейчас необходимо всё ж таки рассказать эту историю. Именно эту. И спрятать её в банковскую ячейку, совсем как ту, где мистер Дюссандер, «упырь из Патэна», хранил компромат на себя и на Тодда Боудена. И совсем как в той повести, ячейку вскроют только после смерти владельца, в присутствии нотариуса и литературного агента. Фанаты по всему миру обрадуются, да и издатели разочарованы не останутся, рукописей хватит на несколько лет вперёд. Там полно творений тех писателей, о которых упоминалось в моих романах, — Джорджа Старка (тёмной половины, моей и Тада Бомонта), про стального Мэшина, Пола Шелдона, о взбалмошной девице Мизери, Мортона Рейни. И других — всех других писателей, о жизни которых я писал, вкладывая в их судьбы отрывки своей. Разве мог я, создав себе кучу двойников, оставить их без литературного наследия? Думаю, в таком случае они собрались бы и ещё раз прикончили почившего Ричарда Бахмана, обладателя неплохой подборки. Потому я писал книги в бешеном темпе, и складывал их в сейф. Каждая вещь приняла в себя кусочек моей жизни, моей биографии, но, пожалуй, только Табби сумеет разделить вымысел и реальность. Подлинные мемуары — если можно так назвать этот бред, что я сейчас пытаюсь занести на бумагу, то и дело сбиваясь, — выпустят из печати одними из первых. Истинные мемуары, не тот суррогат, что я когда-то накропал для «Как писать книги» (ха, надеюсь она хоть кому-нибудь помогла).

Жизнь некоторых писателей представляет сплошную загадку. О них ничего не известно. Или почти ничего. Что поделывал в Европе Эдгар По целых пятнадцать лет? Как существовал Ге Фе Лавкрафт? В каком пустынном уголке загнулся Амброз Бирс? А каторга Достоевского? Зачем военным нужен был эксперимент с искусственным оплодотворением, в результате коего на свет Божий появился Дин Кунц? И на плакат с какой киноактриской пялился неизвестный нам учёный, настоящий отец мистера Кунца, когда выдавливал правой рукой из себя сперму?