Черная заря коммунизма

Хороша ночь в лесу, тихая и спокойная! Деревья ни листочком не пошевелят, птицы ни запоют, тишина, просто заслушаться можно! Как, вы не знаете, как тишину слушать? Ну, тогда вы не жили в деревне… заговорился я с вами, что я про деревню, в лесу-то кто остался?

Печальные голоса летают эхом от дерева к дереву, от капельки росы до лужицы на дороге. По этой дороге и ступила ножка детская.

Василек сынок Москаленкив прижимал к себе сестренку свою малую, и все шел, шел. От страха глазки бегали, искали чего-то, словно потерял что давно. Мелкой поступью шел он по знакомой лесной дорожке, шел в родную деревню, в родной дом.

— Господи боже, Василь! — вскрикнула баба Прасковья и обронила лукошко с грибами, ягодами лесными.

Она подбежала к детям, обняла их, словно кровных, поцеловала.

— Что ж это, где были вы, где родители ваши?

Васенька заплакал, и только крепче сестру свою прижал, мол, ни за что не отдам.

— Пошлите, скорее, вы наверное голодные, а там уже расскажешь все понемногу.

Прасковья взяла за руку Василька и повела в чащобу лесную, где все деревенские были. Шли они медленно, чтоб и так ребенка загнанного еще больше не утомить. Вот и прошли они опушку первую, через которую дорога идет, а после в деревья свернули, и пошли тропками неизведанными, к месту теперь именуемому «Новый Разрушинск», как его местные нарекли, пока жили.

Вот и вошли они, через ограду самодельную из телег смастеренных, и обомлели все, увидев пропавшего сына с сестрой Москаленко, которых уже и похоронить -то успели.

— Как это, баба Прасковья? — ошарашено произнес Никодим.

— Да не может этого быть! — сказал мужик, принесший дрова и обронивший их.

— Да не знаю я этого, увидела, шел по дороге, в деревню, наверное, вот и встретила и сюда привела. Ты давай Василек, садись, мы сейчас воды принесем, помоем вас, покормим, а там и на сытый желудок, рассказывается лучше.

— Спасибо, — произнес он впервые за это время, как-то неуверенно и робко.

Кто ж испугал-то тебя ребенок!

Вот небольшой горшочек, наполненный картошкой с молоком очутился в руках ребенка, приятный запах и теплота понемногу разлились вокруг, сразу создавая уют дома. Василь посадил перед собой сестру, и принялся кормить ее с ложечки, не забывая одаривать домашней едой и себя. Одна ложка, другая, вот на личике и румянец появился, вот и голосок порезвее стал.

— Страшно это, бабушка Прасковья!

— О чем ты милый Васятко? — баба Прасковья подсела ближе к детям, — расскажи старой, что тревожит тебя!

— В лесу, гадости случались!

— Какие, говори, не бойся здесь свои, защитим.

— Я мертвого видел!

— Ну что же ты Васенька, такое бывает!

— Я живого видел!

Прасковья посмотрела на ребенка, после на Никодима, мельник тоже внимательно слушал, и от удивления присел рядом.

— Я не должен такое говорить, но мы с батькой моим, на кладбище дело одно делали, вырыли мертвеца и отвезли его на болота, — продолжил ребенок.

— За что, свят, свят! — баба Прасковья перекрестилась.

— Сила в мертвеце огромна была, мне папка об этом сказывал! И главное, что красные его забрать хотели, для ритуалов странных, темных, оку… окуль… оккультных! Сам Ленин в этом участвовать собирался, главный он среди всех! Подчинить решил силою сатанинской, и мертвыми командовать.

— И что ж, сказывай, не молчи!

— Не верю я ему, врет пацан!— сказал на ухо Никодим бабе Прасковье.

— Мы труп на болотах скинули, утопили его, чтобы коммунистам этим ничего не досталось. А после в деревню вернулись, там погром, анархисты налетели, пограбили всех, чтоб сильно не переживать отец приказал, и мы в лес поехали, чтоб на время спрятаться.

— Мы тоже вот в лесу.

— А после пропал батько, и мамка пропала, я только крик слышал. Страх напал на меня, сестру схватил и бежал, пока силы были, потом шел, а потом и бабушка Прасковья встретила меня, а потом здесь я очутился.

Никодим привстал с корточек, размял затекшую спину и достал свою трубку, и мешочек для табака. Прасковья приняла у Васи горшочек.

— Наелся!

— Спасибо!— ответил ребенок и вытерся грязным рукавом.

Вдали зашелестела трава и треснула ветка. Мгновение и страх загулял вокруг дикой собакой, словно дразня всех хвостом.

— Что это? — спросил один из дедов, сидевших немного вдали от очага.

— Волки, наверное! — сказал другой.

Еще раз треснула ветка, на этот раз с другой стороны. В лагере воцарилась тишина. Никодим уже достал ружье и держал его наготове. Он огляделся по сторонам, но кроме густой зелени деревьев ничего не увидел.

— Нет, это не волки, волки днем не нападают! — заметил третий дед.

— А что медведь?

— Да нет, медведь рычит, а здесь, кажется кто-то стонет!

И в самом деле, в глубине за лагерем, ходил кто-то, дышал тяжело, стонал. То ли от боли стонал, то ли еще от чего.