Чернильница

Он спрыгнул с подоконника обратно на стол и, неуклюже покачиваясь, занял своё обычное место справа от тетради. Писатель был бережливым человеком, потому не выбросил писчий набор. На скол он не обращал внимания, а под ножку чернильницы подложил сложенный в несколько раз кусочек шляпного картона. Йенсу было удобно, и нога не беспокоила его, когда он стоял на своём месте. Но его вояжи к окну с тех пор сделались более короткими и трудными.

— Вот именно, как будто помог тебе твой металл… — словно в ответ его мыслям отозвалась чашка. Иногда в её незамысловатой керамической голове рождались на удивление проницательные идеи. И продолжила: — Люди вещи. Но люди и творцы. У них есть такая штука… как бишь её… Душа! Поэтому они немножко боги. Они могут творить нас, как их Бог сотворил их. А могут, как наш Хозяин, вообще создавать другие миры… А ещё душа умеет радоваться и печалиться. И грешить.

Чашка поёжилась.

— Представляешь? Грешить. Когда заканчивается наша жизнь, мы просто уходим в небытие. Потому что мы только орудия в чужих руках. Мы невинны. Но у существ с душой есть свобода: им никто ничего не говорит. Они тычутся по жизни, как слепые, делают ошибки, а после смерти их душа попадает за эти ошибки в Ад.

— Как по мне, невелика цена за то, чтобы ходить под солнцем, — пробурчал Йенс. — Ах, если бы я стал человеком! Если бы у меня была душа!

И он посмотрел в сторону окна с каким-то непонятным ему самому ощущением: что-то вроде упрямства. Или предчувствия. Или пустоты, которая образуется, когда чернил внутри остаётся на самом донышке.

Это было желание, а точнее — стремление: то, что люди за окном называли словом «хочу». Но Йенс об этом пока не подозревал. Кофейная чашка продолжала что-то ему выговаривать — до него долетали обрывки её фраз: «… всё из-за того, что ты слишком много читаешь сказок Хозяина»…, «Ты сам не знаешь, от чего бережёт тебя жизнь»…

Когда чашка отправилась спать, раздражённая и взволнованная, но не их разговором, а тем, что Хозяин теперь не возьмётся за неё до конца праздников — для Рождества был свой отдельный сервиз — Йенс снова взобрался на подоконник.

«Хочу стать живым, — думал он, вглядываясь в ночь. — Хочу, чтобы у меня была душа».

Где-то далеко, кажется у самой городской черты, в небе вспыхнула и сорвалась с небосклона яркая блёстка света. Припозднившиеся гуляки, завидев её, издали одновременный восхищённый вздох: ни дать ни взять рождественская звезда! Но Йенс этого уже не увидел: он заснул, прислонившись к стеклу.

Его разбудил пронзительный крик Писателя.

Йенс встрепенулся и сообразил, что лежит на покрытом ковром полу. «Наверное, я перевернулся и запачкал ковёр», — с досадой подумал он. Такое уже бывало однажды. Самым безопасным в такой ситуации было не двигаться, пока Писатель или его служанка не поднимут чернильницу. Уж точно не стоило кататься по полу, расплёскивая остатки жидкости, как он сделал в прошлый раз…

Но неожиданно для себя Йенс вдруг перекатился на бок, а потом… вначале ему показалось, что он взмыл высоко в воздух. Потом — что кто-то ради шутки вместо кабинета поставил его в кукольный домик. Предметы стали маленькими и близкими. Он испугано отшатнулся назад, уткнулся во что-то спиной, подскочил от внезапного металлического грохота, ещё раз отшатнулся и распластался по стене.

Только сейчас он заметил Писателя, стоявшего посреди комнаты, угрожающе уставив на него трость с металлическим набалдашником. Йенс мог увидеть его макушку и даже заметить, что серебристые пряди, спереди вившиеся благородными локонами, ближе к затылку начинали редеть, открывая розовую и гладкую кожу.

— Кто вы? Что вы здесь делаете?! Немедленно убирайтесь из моего дома! — бушевал Писатель. — Я позову констебля!

Йенс втянул голову в плечи. Он не понимал, что происходит, что стряслось и почему Писатель на него кричит. Звуки болью отдавались в голове. Он хотел скрыться от этого звука, закатиться куда-нибудь в щель, под шкаф, за камин — куда угодно. За правым плечом писателя маячил проём двери, и Йенс устремился туда, не разбирая дороги. Он кубарем слетел по тёмным деревянным ступенькам, сквозь пыль, сквозь запахи подгоревшего сливочного масла и печной сажи, сквозь узкие, как волос, пучки света, прорезавшие почти абсолютный мрак.

Йенс всё бежал и бежал, пока, наконец, тьму снова не сменил свет: сероватый полусвет позднего зимнего утра и точно такого же оттенка небо над головой. Прислонившись к кирпичной стене переулка, Йенс с каким-то отупением смотрел, как перед ним подрагивает и блестит мостовая. В ушах стоял шум, похожий на тиканье часов, а ещё оглушительные свистящие звуки, как от мехов, которыми раздувают камин.

Йенс медленно закрыл глаза. Открыл. Положил руку себе на грудь…