Чернильница

А вот посетители — особенно сердобольные старушки и совсем молоденькие девушки с ловко накрученными кудряшками — часто смущались, не решаясь попросить Йенса о книге, если та была слишком далеко или высоко. Женщины вообще часто смущались в его присутствии, и причиной — как с большим опозданием понял сам Йенс — была его внешность. В наследство от времени, проведённого в виде чернильницы, ему досталась не только хромота: от линии роста волос, будто деля их на пробор, и до угла глаза — шёл белый шрам, отчего правый глаз немного косил. И хотя, в отличие от хромоты, этот изъян ничем не мог помешать, именно на него чаще всего обращали внимание женщины. Пожилые думали, что это след от аварии на фабрике, молодые склонялись к «войне», но и те, и другие сочувственно качали головой и глядели Йенсу вслед чуть увлажнившимися глазами. В их жалости было что-то стыдливое, будто именно на них лежала вина за его несовершенство.

Этого Йенс никак не мог понять. Для него самого человеческое тело само по себе было чудом. Седой волос он считал таким же красивым, как золотистый, гладкую кожу — как морщинистую. Ведь и то, и другое было знаками жизни.

В библиотеке он тоже любил наблюдать и никогда не уставал поражаться, насколько разными были люди. Кто-то забегал на полчаса, нервно грыз перо и исписывал бумагу заметками. Кто-то сидел допоздна, аккуратно перелистывая страницу за страницей. Некоторые громоздили вокруг себя башни из монографий и крепостные стены энциклопедий, другие же могли раз за разом приходить за одним и тем же маленьким пособием или тонким простеньким романчиком. Вскоре Йенс научился угадывать их вкусы заранее, и когда их взгляд становился мечтательным и туманным («Что же мне ещё прочесть?») — Йенс всегда был наготове. Он редко ошибался.

Она любила книги о путешествиях по тропическим морям. Её манила жаркая Африка, непроходимая и влажная долина Амазонки, белоснежные пляжи островов Океании. Чаще всего это были географические учебники и пособия, но попадались и биографии, и простые приключенческие истории о пиратах и туземцах. Похоже, она не любила скучать.

Возможно, Йенс узнал бы о её вкусах быстрее, но книги она всегда выбирала сама. Ходила от полки к полке, мельком раскрывала то одну, то другую — и сейчас же принимала решение. Йенсу, под прикрытием книжных стеллажей кравшемуся за девушкой вслед, оставалось только внимательно отмечать её выбор и пытаться сделать выводы. Но вот, наконец, ему показалось, что он понял. И, когда посетительница вновь зашла в читальный зал, на ходу сбрасывая с волос капельки сгустившегося тумана, Йенс был тут как тут:

— Возможно, эти книги могут вас заинтересовать.

Она подскочила на месте.

— Что?

Светло-голубые глаза смотрели испуганно и озадаченно.

— Книги, — повторил Йенс, протягивая ей несколько приключенческих романов и сборник мемуаров исследователей Африки. — Вы ведь любите читать о путешествиях?

— А… — она неловко приняла стопку книг из его рук и чуть не уронила одну. — Спасибо. Большое спасибо.

Она вдруг ещё больше смешалась:

— Простите. Я просто задумалась, — она наградила его совершенно ослепительной, хоть и виноватой, улыбкой. — Уверена, эти книги мне понравятся.

Она пристроила книги за свой обычный стол, но — вот странность — читать не стала. Бегло просмотрела и отложила в сторону. Неужели он ошибся? С Йенсом такое было впервые.

И когда ближе к вечеру девушка собралась уходить, он решил спросить её напрямую:

— Вам не понравилось?

На её лице снова застыла напряжённая улыбка. Казалось, он опять чем-то её напугал.

— Отчего же? Это было… мм… познавательно и… любопытно.

Она комкала в руках летние нитяные перчаточки. Йенс нахмурился. Он чувствовал, когда ему врали, но никак не мог понять, зачем она это делала. Почему он не смог угадать её вкусы, как угадывал вкусы других?

— Вы их едва открыли.

— А вы что, шпионили за мной? — она отшатнулась. Её щёки порозовели, дыхание участилось. Йенсу некстати вспомнилось замечание чашки о «фарфоровой коже». У этой девушки она и впрямь была фарфоровой — обычно, теперь же она скорее напоминала яркую упаковку из рисовой бумаги: тоже гладкую, но тонкую, едва сдерживающую то, что рвётся наружу. — Вам нечем заняться, только следить за тем, что я делаю?!

В библиотеке следовало соблюдать тишину, а девушка почти кричала.

— Мне важно понимать, что читают люди, что им нравится, — Йенс отступил на шаг. Разговор складывался не так, как он думал. Но винить себя ему было не за что, так что он просто испытал смутную досаду, что его не так поняли. — Мне казалось… Скажите, почему? Хотя бы… ну хотя бы Даниэль Дефо. Нет?

— Я… — она замерла и потупилась, продолжая комкать перчатки, — не слишком люблю всю эту науку, — наконец выпалила, ещё больше краснея.

— Что? — не понял Йенс. — Дефо писал художественные книги. Возможно, вы…

Он ждал нового взрыва ярости, но она будто всё глубже уходила куда-то внутрь, словно становясь меньше ростом.