Червь

Случай этот невеселый совсем выбил нашего Нелидова из колеи. Когда Федор Матвеич повстречал его весною, он был мрачен и неразговорчив. Время на беседу тратить не захотел, мол, некогда ему лясы точить, работы много. Сказал, правда, что от Ворцеля остался архив, ― бумаги его, где он записывал свои опыты и размышления, ― который, не зная, куда девать, власти передали в больницу для умалишенных, вроде как в придачу к спятившему доктору. После смерти безумца, лишившись бесед с ним, Константин Петрович решил посмотреть, что же в этом архиве содержится, и засел за него со свойственной ему основательностью.

Последний раз его снова видел Захарьин Юрий Кузьмич, они повстречались в городе. Нелидов выглядел совсем плохо, лицом почернел, был нервный весь, будто больной. Рассказал, что архив этот, оказывается, имеет великую научную ценность, и он сидит над ним днями и ночами, отложив все прочие дела и даже запираясь от жены. Юрий Кузьмич, по его словам, тогда еще пошутил, сказал Нелидову: «Ты смотри, мол, тоже крестьян не начни резать, а то что мы с тобой потом делать-то будем?» И ведь как в воду глядел! Не прошло и недели с их встречи, как новость грянула, словно гром средь ясного неба: Нелидов наш, Константин Петрович, повесился! У себя в больнице, в кабинете, прямо на потолочной балке. Жена его молодая, Вера Сергеевна, так убивалась, бедняжка. Он ей ни записочки не оставил, ни словечка не сказал. И не только ей ― вообще никому ничего, от всех свои замыслы скрыл.

Хоронили его по-тихому, за церковною оградой. Людей никого не было, только Вера Сергеевна, родители бедные его, да старый слуга их, что Константина еще ребенком помнил. Нелидова знали многие в уезде. Уйди он как-то иначе, не через самоубийство ― и толпа собралась бы такая, что в церкви места бы всем не хватило. А так ― закопали, как бродягу безродного; ни попа, ни службы заупокойной. Позор семье, такое несчастье! Наши все, компания дачных приятелей, конечно, пришли. Человек он был хороший, хоть и грубоватый иногда; мы его любили. Ну что ж тут сделаешь… Сказали вдове и родителям слова утешения, постояли под дождем, да и разошлись молча.

Месяц не могли мы потом друг с другом встречаться. Как встретятся хоть двое из нас в городе, так сразу и начинаем вспоминать покойника. Главное ведь, что ушел он ― и тайну страшную после себя оставил. Почему, зачем? ― бог ведает. Он ведь таким жизнелюбом был, и вот же: убил себя, и сил ведь хватило.

Однажды, ― в апреле дело было, ежели память моя не врет, ― собрались мы всей нашей компанией в городе, в заведении Шварца отобедать. Поговорили о том, о сем. Помянули Константина Петровича, конечно. И тут вдруг Захарьин и говорит: «А что же, братцы, в этом чертовом архиве такого было, что Нелидов из-за него руки на себя наложил? Как бы узнать-то? И где он, архив этот, сейчас находиться может?» Мы все, если правду сказать, только об том и думали, но вслух произнести не решались, Юрий Кузьмич первым из нас осмелился. Он сказал:«Вот вы, Василь Михалыч ― вы ведь у нас по полицейской части; так будьте ж добры, разузнайте как-нибудь, где он может быть теперь?» Тут мы все на Ильина насели, он и согласился выяснить, что сумеет.

На другой день после нашей встречи Ильин переправил Захарьину записку, где сообщил, что архив никуда не делся, лежит в кабинете покойного нашего приятеля вместе с прочими его бумагами, а кабинет этот сразу после самоубийства опечатали. Когда мы узнали об этом, желание заполучить бумаги стало нестерпимым; уже и сам Ильин, уж на что человек благоразумный, и то жаждал их прочитать. Он использовал власть мундира и архив безумного Ворцеля для нас добыл. Сказал новому начальнику лечебницы, что бумаги эти нужны ему для расследования обстоятельств дела, ну а тот только рад был от них избавиться.

Зловещий архив оказался совсем не велик, всего пять толстых тетрадей в обложках из коричневой кожи. Ежели по датам судить, писались они на протяжении почти семи лет. В них, кроме записей, немало было рисунков, сделанных, надо полагать, рукою Ворцеля. Рисунки эти изображали разверстое человеческое нутро, как в медицинских книжках: с удивительным искусством выполненные органы, мышцы, сухожилия, кишки и прочие непотребства; еще какие-то непонятные таблицы и странные знаки. Но больше всего было картинок с человеческими мозгами, вскрытых и в разрезе. Я и не знал прежде никогда, как они изнутри выглядят. Хоть я и понимал, что это все науки, ― доктор, опять же, рисовал, пускай и с ума сошедший, ― но было, ей богу, в этих рисунках что-то омерзительное, почти богохульное.