Я помню, как он вышел к нам со своим маленьким барабаном. Пионерский такой барабанчик, знаете, с красненькими боками, с лямочкой, перекинутой через плечо. На пластике было что-то написано, я не разглядел. А сам парнишка — рыжий, веснушчатый, голубоглазый. Смотрел по-особенному: строго, устало, словно надоели ему все.
19 мин, 57 сек 4185
Мы уговорили одну бутылку, потом, начали вторую, под хохот Ланы и тупейшие истории её дружка. Я пьянел, а мне всё подливали и подливали. Игорёха частил:
— … и вот такие дела — я один, а их много, обезьян городских. Трущобных крыс. Говорю им, мол, ребята, пожалейте болезного, а они мне…
— Что у тебя? — спросил я, бесцеремонно прервав его словесный понос.
Игорёха глянул на меня, как будто только теперь вспомнил о моём существовании и быстро ответил:
— Рак… Ну, вот, говорю, рак у меня, а они…
Я тяжело задышал, живот опять скрутило, но я сдержался, чтобы не закричать.
— И у тебя?
— И у меня, и ещё у миллионов людей. Так вот…
— У меня просто тоже… — прошептал я, смотря в стенку.
Лана нахмурилась.
— Зайка, пошли, перекурим, — бросила она мне, вставая из-за стола.
Мы вышли на балкон. Холодная, ноябрьская ночь показалась мне чудесной и освежающей. Воздух приятно пах.
— Кисуня, — начала она, — зачем ты намекаешь нашему гостю о болезни, напоминаешь ему о ней? От другого здорового, ещё ладно, но от тебя — не ожидала. Ты же знаешь, какого это! Как так…
Она посмотрела на меня огромными, тёмными глазами, цветущим, как никогда лицом. Я замялся.
— Нет, я не о том… — начал было.
— Хватит! Мы с Игорёшкой дружим с детства. Я не хочу, чтобы ты его огорчал.
— Не особо-то он и огорчился!
— Ты ревнуешь? — улыбнулась она, и её белоснежные зубы блеснули в свете луны.
— Нет! Просто, я думал нам хорошо вдвоём, а тут Игорь… Я не против твоих друзей, но…
Она приложила палец к моим губам и покачала головой.
— Не надо. Мы любим друг друга, и это всё, что стоит помнить. Остальное — секс.
Мы уговорили вторую бутылку, появилась третья. Лана, кажется, совсем не пьянела, а, вот, у меня в глазах всё плыло, тело шатало из стороны в сторону. Игорёха держался молодцом, только язык заплетался. Опрокинув в себя ещё рюмку, я повалился на стол и уснул.
Проснулся посреди ночи, на своём старом диванчике. Сначала услышал какие-то шорохи, открыл глаза. А потом словно кто-то кипятком окатил всё внутри. Звук этот не спутаешь ни с чем. Лана стонала громко, сильно и сладко. Я почувствовал, что кровать трясётся мерными движениями: вверх, вниз, вверх, вниз… Я повернул голову направо: Лана, совершенно голая (как, впрочем, и Игорь) сидела на своём дружке и… Не буду описывать, противно. Я попытался закричать, подняться, но Лана приложила руку к моей груди, и стало тяжело, будто бетонной плитой придавило. Ноги и руки сковало, шею тоже. Я мог видеть только свою любимую, закатывающую глаза, изредка поглядывающую на меня своими тёмными глазами.
Вдруг, звуки померкли, а пространство стало огромным. Стены и потолок комнаты куда-то исчезли, остались только мы втроём. Потом, заиграла музыка Вивальди, по-моему «Времена года. Зима». И, впрямь, стало холодно, слёзы текли из глаз, когда я смотрел на свою любимую, которую в сантиметре от меня лапал какой-то мужчина… А она стонала, извивалась, целовала его, так же, как и меня когда-то… Вокруг кровати закружились души, и я их узнал — мои соседи. Они касались моего лица, падали на колени, ползли к нам, рыдали и что-то кричали, что — разобрать невозможно. Соседка, сорокалетняя Оксана Петровна, совершенно голая, тянула руки к довольной, потной, блестящей Лане и, словно, о чём-то умоляла ту. А Вивальди осыпал нас метелью и ветром, гладя мои рыжие волосы, теребя простыни… Я закричал, закрыл мокрые от слёз глаза, в которых, как в калейдоскопе, менялись картинки: Лана, мертвецы, Лана, Мертвецы… Синее, тёмное, синее, белое… Тёмные глаза, синие призраки, синие лица, белые клыки… Куча-мала, грязь…
Мы проснулись так же, втроём. Лана прильнула к Игорёхе, они оба были голые, только я так и не разделся со вчерашней ночи.
Я вскочил, побежал в туалет и там харкнул кровью больше, чем обычно. Добрёл до комнаты, посмотрел на Лану. Игорёха меня совсем не интересовал. А потом, накинулся на них, стал молотить кулаками по обнажённым телам, совсем теряя голову, хрипя от ненависти. Лана подскочила и встала на кровати, смотря на меня сонными глазами, улыбаясь красными, от помады, губами. Игорёха не встал.
— Молоти по нему, ну? — она подняла вверх, по привычке, свою прекрасную бровь.
Я глубоко вздохнул, глядя на Игоря, и вскрикнул. Парень был бледен, мёртвенно бледен, а язык вывалился изо рта, кое-где, вокруг глаз и по щекам, разлилась еле видная синева. Игорёха умер…
Я смотрел на неё, плакал, бил себя по щекам, повторяя:
— Ведьма, ведьма, ведьма…
Она подошла ко мне, обняла, положила голову на плечо. Поспорю на что угодно, эта сука улыбалась в тот момент!
— Мы любим друг друга, остальное — секс… — прошептала она.
А я плакал. Слёзы мои капали на её чёрную копну.
И в голове играл Вивальди. Но, теперь, лето… Лето настаёт, думал я, обнимая свою любимую. Лето настанет, чёртова, ты, сучка. Лето настанет«…»
Я попил воды — горло пересохло. Открыл ноутбук, напечатал в поисковике слово «Вивальди», а потом «Времена года». Вот они, четыре звуковых дорожки. Я нажал на «Summer», и перевернул страничку…
— … и вот такие дела — я один, а их много, обезьян городских. Трущобных крыс. Говорю им, мол, ребята, пожалейте болезного, а они мне…
— Что у тебя? — спросил я, бесцеремонно прервав его словесный понос.
Игорёха глянул на меня, как будто только теперь вспомнил о моём существовании и быстро ответил:
— Рак… Ну, вот, говорю, рак у меня, а они…
Я тяжело задышал, живот опять скрутило, но я сдержался, чтобы не закричать.
— И у тебя?
— И у меня, и ещё у миллионов людей. Так вот…
— У меня просто тоже… — прошептал я, смотря в стенку.
Лана нахмурилась.
— Зайка, пошли, перекурим, — бросила она мне, вставая из-за стола.
Мы вышли на балкон. Холодная, ноябрьская ночь показалась мне чудесной и освежающей. Воздух приятно пах.
— Кисуня, — начала она, — зачем ты намекаешь нашему гостю о болезни, напоминаешь ему о ней? От другого здорового, ещё ладно, но от тебя — не ожидала. Ты же знаешь, какого это! Как так…
Она посмотрела на меня огромными, тёмными глазами, цветущим, как никогда лицом. Я замялся.
— Нет, я не о том… — начал было.
— Хватит! Мы с Игорёшкой дружим с детства. Я не хочу, чтобы ты его огорчал.
— Не особо-то он и огорчился!
— Ты ревнуешь? — улыбнулась она, и её белоснежные зубы блеснули в свете луны.
— Нет! Просто, я думал нам хорошо вдвоём, а тут Игорь… Я не против твоих друзей, но…
Она приложила палец к моим губам и покачала головой.
— Не надо. Мы любим друг друга, и это всё, что стоит помнить. Остальное — секс.
Мы уговорили вторую бутылку, появилась третья. Лана, кажется, совсем не пьянела, а, вот, у меня в глазах всё плыло, тело шатало из стороны в сторону. Игорёха держался молодцом, только язык заплетался. Опрокинув в себя ещё рюмку, я повалился на стол и уснул.
Проснулся посреди ночи, на своём старом диванчике. Сначала услышал какие-то шорохи, открыл глаза. А потом словно кто-то кипятком окатил всё внутри. Звук этот не спутаешь ни с чем. Лана стонала громко, сильно и сладко. Я почувствовал, что кровать трясётся мерными движениями: вверх, вниз, вверх, вниз… Я повернул голову направо: Лана, совершенно голая (как, впрочем, и Игорь) сидела на своём дружке и… Не буду описывать, противно. Я попытался закричать, подняться, но Лана приложила руку к моей груди, и стало тяжело, будто бетонной плитой придавило. Ноги и руки сковало, шею тоже. Я мог видеть только свою любимую, закатывающую глаза, изредка поглядывающую на меня своими тёмными глазами.
Вдруг, звуки померкли, а пространство стало огромным. Стены и потолок комнаты куда-то исчезли, остались только мы втроём. Потом, заиграла музыка Вивальди, по-моему «Времена года. Зима». И, впрямь, стало холодно, слёзы текли из глаз, когда я смотрел на свою любимую, которую в сантиметре от меня лапал какой-то мужчина… А она стонала, извивалась, целовала его, так же, как и меня когда-то… Вокруг кровати закружились души, и я их узнал — мои соседи. Они касались моего лица, падали на колени, ползли к нам, рыдали и что-то кричали, что — разобрать невозможно. Соседка, сорокалетняя Оксана Петровна, совершенно голая, тянула руки к довольной, потной, блестящей Лане и, словно, о чём-то умоляла ту. А Вивальди осыпал нас метелью и ветром, гладя мои рыжие волосы, теребя простыни… Я закричал, закрыл мокрые от слёз глаза, в которых, как в калейдоскопе, менялись картинки: Лана, мертвецы, Лана, Мертвецы… Синее, тёмное, синее, белое… Тёмные глаза, синие призраки, синие лица, белые клыки… Куча-мала, грязь…
Мы проснулись так же, втроём. Лана прильнула к Игорёхе, они оба были голые, только я так и не разделся со вчерашней ночи.
Я вскочил, побежал в туалет и там харкнул кровью больше, чем обычно. Добрёл до комнаты, посмотрел на Лану. Игорёха меня совсем не интересовал. А потом, накинулся на них, стал молотить кулаками по обнажённым телам, совсем теряя голову, хрипя от ненависти. Лана подскочила и встала на кровати, смотря на меня сонными глазами, улыбаясь красными, от помады, губами. Игорёха не встал.
— Молоти по нему, ну? — она подняла вверх, по привычке, свою прекрасную бровь.
Я глубоко вздохнул, глядя на Игоря, и вскрикнул. Парень был бледен, мёртвенно бледен, а язык вывалился изо рта, кое-где, вокруг глаз и по щекам, разлилась еле видная синева. Игорёха умер…
Я смотрел на неё, плакал, бил себя по щекам, повторяя:
— Ведьма, ведьма, ведьма…
Она подошла ко мне, обняла, положила голову на плечо. Поспорю на что угодно, эта сука улыбалась в тот момент!
— Мы любим друг друга, остальное — секс… — прошептала она.
А я плакал. Слёзы мои капали на её чёрную копну.
И в голове играл Вивальди. Но, теперь, лето… Лето настаёт, думал я, обнимая свою любимую. Лето настанет, чёртова, ты, сучка. Лето настанет«…»
Я попил воды — горло пересохло. Открыл ноутбук, напечатал в поисковике слово «Вивальди», а потом «Времена года». Вот они, четыре звуковых дорожки. Я нажал на «Summer», и перевернул страничку…
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 5 из 6
