Париж. Середина 12 века. Весна ворвалась в столицу стремительно, как повозка, влекомая напуганными лошадьми. Она подмела мостовые и скверы, умыла небо, властно распахнула окна домов и понесла по улицам сладкий аромат цветущих яблонь…
32 мин, 1 сек 2017
Анж говорил спокойно, с грустью в голосе. А Морису вдруг отчаянно захотелось, чтобы собеседник топнул ногой, накричал на него. Пусть пройдет гроза, а потом они снова улыбнутся друг другу, и все станет по-прежнему…
— Прости меня, Анж. Ты рассказал мне о себе так мало. Прикосновение к тайне мутит разум. Я хотел узнать все о тебе, но тогда я и подумать не мог, что это желание может обернуться во зло.
— Люди часто совершают глупости из благих побуждений, — горько сказал Анж. — Прости и ты меня, Морис, но мне придется уйти. Пока не забудется эта история. Пройдут годы, и я вернусь, только тебя здесь уже не будет.
— А что же делать мне? — голос Мориса дрогнул. Он сжал кулаки и с мольбой посмотрел на Анжа.
— Верить, Морис. Верить и надеяться. А ещё забыть о том, что было, и больше никогда не ходить на верхнюю галерею. До самой смерти. А жить ты будешь долго, Морис. Я обещаю.
— А куда же пойдешь ты? — Морис отвернулся. Губы его дрожали.
Анж пожал плечами.
— А я пойду искать охотника и слугу Бога. Сам он что-то не спешит появиться в наших краях. Прощай, Морис.
Анж распахнул дверь и вышел в ночь. Его тоненький силуэт был едва различим за струями дождя. А Морис стоял на пороге, и смотрел вослед уходящему так и не разгаданному чуду. И епископу показалось, что темные крылья на мгновение расправились и тут же снова сомкнулись у Анжа за спиной.
Много триста лет спустя…
Жара… Жара. Летний зной, покачиваясь, плыл над Парижем. Нагретый воздух дрожал, зелень потускнела, покрылась серым налетом, и даже безоблачное небо казалось пыльным, как кусок старого ситца, пролежавший многие годы в запертом сундуке.
Полдень едва миновал, а камни на галерее так уже раскалились от солнца, что кажется — положи на них кусок мяса, и оно поджарится, покроется хрустящей корочкой.
Горгулья поплевала на одну, потом на вторую лапу, развернулась на перилах хвостом наружу, уронила помёт и захихикала.
Кто посмеет возразить ей, попенять на нечистоплотность? В Париже нет смельчаков! А защитник города протирает башмаки где-то на пыльных дорогах Франции. Уже сотню лет, наверное. А, может, больше. Горгульям нет надобности считать годы. Гораздо полезнее посчитать шаги на лестнице, когда кто-то поднимается наверх. Странно, сюда давно уже никто не ходит. Боятся. А тут — добыча сама идет в лапы. Смельчак или глупец? Какая разница, на вкус все они одинаковые.
Горгулья приготовилась к броску и… замерла от удивления. У входа на галерею стоял Анж ле Пти. Ничуть не изменившийся, такой же, как много лет назад: лохматый, синеглазый и наглый.
— Шел мимо, дай, думаю, навещу старую знакомую, — сказал он с улыбкой.
Горгулья хмыкнула.
— Видишь, Анж, а ведь все по моему вышло. Грош цена твоим пророчествам. Хорош хозяин города — сотню лет прошлялся незнамо где. А управы на меня так и не нашел, — мерзкой птице нравилось издеваться. Её голос скрипел, как колесо несмазанной телеги — Анж даже поморщился.
— Ты заблуждаешься. Пока мы с тобой разговаривали, охотник и слуга Бога въехал в Париж. Я искал его долгие годы. Шел за ним следом, но прибыл раньше, словно вестник.
— Я тебе не верю! — отрезала горгулья.
Анж только покачал головой.
— Не сомневался, что так и будет. Обреченных Господь лишает разума. Прощай.
Горгулья некоторое время смотрела ему вслед, а потом сплюнула в сердцах:
— Лжец! Наглый лжец.
Еще только занимался рассвет, и небо на востоке, в предместьях, едва окрасилось в бледно-алый и нежно-фиолетовый, когда двое всадников пересекли границы города. В утреннем сонном спокойствии дорога ложилась под копыта рослых коней, что несли в аббатство Сен Жермен де Пре молодого кардинала Николаоса и его спутника, выглядевшего, вроде бы, не старше самого кардинала.
Кое-кто в Париже знал, что ту самую карету с гербами Ватикана эти двое оставили в королевском замке Амбуаз. Да и здесь, в Париже, кардинал Николаос находился проездом. В де Пре он ненадолго привез Слугу Бога, своего телохранителя по имени Габриэль.
Оба путешественника подъехали к большим, крепким деревянным воротам аббатства, что приютилось под сенью старых лип, и кардинал трижды постучал в дверь медным кольцом.
— Кто там? — донесся через короткое время сонный голос привратника.
Молодой кардинал с гладкими темными волосами и испанским акцентом не замедлил представиться. Ворота со скрипом открылись, и приехавших впустили.
А едва те спешились и передали служкам усталых коней, не замедлил явиться сам архиепископ парижский, Пьер Кошон, заспанный и завернутый в черный теплый плащ.
Кошон был уже далеко не юн и своем веку повидал много разного. Выступал он когда-то на церковном суде еще в защиту Жанны Девственницы, и теперь заслуженно заботился о благополучии собственных старых костей. Но все же Пьер сам показал гостям кельи для отдыха, дал время разместить вещи, и затем отвел в кухню поить с дороги горячим настоем из трав на меду.
— Прости меня, Анж. Ты рассказал мне о себе так мало. Прикосновение к тайне мутит разум. Я хотел узнать все о тебе, но тогда я и подумать не мог, что это желание может обернуться во зло.
— Люди часто совершают глупости из благих побуждений, — горько сказал Анж. — Прости и ты меня, Морис, но мне придется уйти. Пока не забудется эта история. Пройдут годы, и я вернусь, только тебя здесь уже не будет.
— А что же делать мне? — голос Мориса дрогнул. Он сжал кулаки и с мольбой посмотрел на Анжа.
— Верить, Морис. Верить и надеяться. А ещё забыть о том, что было, и больше никогда не ходить на верхнюю галерею. До самой смерти. А жить ты будешь долго, Морис. Я обещаю.
— А куда же пойдешь ты? — Морис отвернулся. Губы его дрожали.
Анж пожал плечами.
— А я пойду искать охотника и слугу Бога. Сам он что-то не спешит появиться в наших краях. Прощай, Морис.
Анж распахнул дверь и вышел в ночь. Его тоненький силуэт был едва различим за струями дождя. А Морис стоял на пороге, и смотрел вослед уходящему так и не разгаданному чуду. И епископу показалось, что темные крылья на мгновение расправились и тут же снова сомкнулись у Анжа за спиной.
Много триста лет спустя…
Жара… Жара. Летний зной, покачиваясь, плыл над Парижем. Нагретый воздух дрожал, зелень потускнела, покрылась серым налетом, и даже безоблачное небо казалось пыльным, как кусок старого ситца, пролежавший многие годы в запертом сундуке.
Полдень едва миновал, а камни на галерее так уже раскалились от солнца, что кажется — положи на них кусок мяса, и оно поджарится, покроется хрустящей корочкой.
Горгулья поплевала на одну, потом на вторую лапу, развернулась на перилах хвостом наружу, уронила помёт и захихикала.
Кто посмеет возразить ей, попенять на нечистоплотность? В Париже нет смельчаков! А защитник города протирает башмаки где-то на пыльных дорогах Франции. Уже сотню лет, наверное. А, может, больше. Горгульям нет надобности считать годы. Гораздо полезнее посчитать шаги на лестнице, когда кто-то поднимается наверх. Странно, сюда давно уже никто не ходит. Боятся. А тут — добыча сама идет в лапы. Смельчак или глупец? Какая разница, на вкус все они одинаковые.
Горгулья приготовилась к броску и… замерла от удивления. У входа на галерею стоял Анж ле Пти. Ничуть не изменившийся, такой же, как много лет назад: лохматый, синеглазый и наглый.
— Шел мимо, дай, думаю, навещу старую знакомую, — сказал он с улыбкой.
Горгулья хмыкнула.
— Видишь, Анж, а ведь все по моему вышло. Грош цена твоим пророчествам. Хорош хозяин города — сотню лет прошлялся незнамо где. А управы на меня так и не нашел, — мерзкой птице нравилось издеваться. Её голос скрипел, как колесо несмазанной телеги — Анж даже поморщился.
— Ты заблуждаешься. Пока мы с тобой разговаривали, охотник и слуга Бога въехал в Париж. Я искал его долгие годы. Шел за ним следом, но прибыл раньше, словно вестник.
— Я тебе не верю! — отрезала горгулья.
Анж только покачал головой.
— Не сомневался, что так и будет. Обреченных Господь лишает разума. Прощай.
Горгулья некоторое время смотрела ему вслед, а потом сплюнула в сердцах:
— Лжец! Наглый лжец.
Еще только занимался рассвет, и небо на востоке, в предместьях, едва окрасилось в бледно-алый и нежно-фиолетовый, когда двое всадников пересекли границы города. В утреннем сонном спокойствии дорога ложилась под копыта рослых коней, что несли в аббатство Сен Жермен де Пре молодого кардинала Николаоса и его спутника, выглядевшего, вроде бы, не старше самого кардинала.
Кое-кто в Париже знал, что ту самую карету с гербами Ватикана эти двое оставили в королевском замке Амбуаз. Да и здесь, в Париже, кардинал Николаос находился проездом. В де Пре он ненадолго привез Слугу Бога, своего телохранителя по имени Габриэль.
Оба путешественника подъехали к большим, крепким деревянным воротам аббатства, что приютилось под сенью старых лип, и кардинал трижды постучал в дверь медным кольцом.
— Кто там? — донесся через короткое время сонный голос привратника.
Молодой кардинал с гладкими темными волосами и испанским акцентом не замедлил представиться. Ворота со скрипом открылись, и приехавших впустили.
А едва те спешились и передали служкам усталых коней, не замедлил явиться сам архиепископ парижский, Пьер Кошон, заспанный и завернутый в черный теплый плащ.
Кошон был уже далеко не юн и своем веку повидал много разного. Выступал он когда-то на церковном суде еще в защиту Жанны Девственницы, и теперь заслуженно заботился о благополучии собственных старых костей. Но все же Пьер сам показал гостям кельи для отдыха, дал время разместить вещи, и затем отвел в кухню поить с дороги горячим настоем из трав на меду.
Страница 6 из 9
