Фандом: Гарри Поттер. Рольф Саламандер возвращается в Англию после долгого отсутствия. В его прошлом — масса секретов и драм, а в настоящем — удивительная встреча с необычной девушкой. Сможет ли новое чувство распутать клубок прежних противоречий — или только запутает ещё больше? А если эта девушка — Луна Лавгуд?
162 мин, 57 сек 4797
— На самом деле, я хочу, чтобы ты умер в страшных мучениях, — перевела на поверженного однокурсника взгляд слизеринка. — Но ты не стоишь того, чтобы у Рольфа были из-за тебя проблемы. Семья священна, Майкл. Изволь это запомнить. В следующий раз судьба может не быть к тебе так добра.
Она отвела Рольфа в больничное крыло, и он безропотно позволил ей и мадам Помфри перевязать свои раны. Об однокурснике она даже и не вспомнила — его принесли в соседнюю палату его приятели. Слизеринец выжил, и даже не заработал ни единого шрама, но скандал был огромным. Отец принял решение перевести Рольфа в Дурмстранг. Они с Коралиной условились регулярно посылать друг другу сов, и держали это слово. Три месяца. А потом она заразилась драконьей оспой и умерла. Рольф порывался поехать на её похороны, но отец запретил ему: в Британии было неспокойно, Министерство пыталось замять скандал после Турнира Трёх Волшебников, но все говорили о возвращении Волдеморта и новой войне. У него ничего не осталось на память о Коралине. Даже малюсенькой колдографии, даже засушенного цветка. Только несколько писем, начинавшихся со слов: «Привет, бешенный хаффлпаффский барсук! Надеюсь, на этой неделе ты ещё никого не покусал»… Она стала очередной потерей в длинном списке утрат Рольфа Саламандера.
Двадцать пять лет спустя, Хогвартс, кабинет Минервы МакГонагалл.
— И что же, вы даже не помните, почему произошла драка? — тоном вежливого прокурора Визенгамота спрашивала его МакГонагалл.
— Отчего же, помню, — теперь в улыбке Рольфа оскал угадывался безошибочно. «Зря вы это спросили, профессор, зря, — думал он. — Я ведь могу ответить вам больше, чем Вы хотите знать». — Он плохо отозвался о моей семье. О моей матери, если быть точным.
Сорок два-двадцать четыре года назад, поместье Саламандеров.
«У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь,»
У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь.
И помни: если веришь ей и сердце отдаёшь —
У смерти женское лицо, точь-в-точь… Не узнаёшь?
Эту песню ему пела мама. Раскачивая колыбель. А потом сидя у постели, когда он стал слишком большим для люльки. Мрачную, исландскую колыбельную своей далёкой родины, одну из тех, от которых, по легенде, воют собаки и плачут дети… Если они не исландцы, конечно. Маленький Рольф не плакал. Только удивлялся иногда словам. Мама ведь тоже женщина. Как же тогда все эти ужасы могут быть правдой?
А потом она пропала. О маме стало вдруг неприлично говорить. Отец сердился, тётки отворачивались, а незнакомые волшебницы начинали качать головой и приговаривать «бедный малютка». Он думал, что мать похитило чудовище. Или она надышалась ядовитыми травами (мама любила сама собирать травы и экспериментировать с составом зелий) и теперь приходит в себя в святом Мунго. Или… Она могла погибнуть. В книгах герои иногда погибают. Не часто, но такое случалось. Вдруг и мама тоже незаметно отправилась совершить что-то героическое и… У Рольфа замирало сердце и невыносимой тоской сжимало горло, мешая дышать. Мамочка…
Но почему тогда она не пришла к нему попрощаться в виде призрака? Она бы сумела, он точно знает… И почему так сердится папа? Однажды он узнал, подслушал разговор с бабушкой Перпентиной: оказалось, мать сбежала с каким-то ликвидатором заклятий обратно в Исландию, не взяв сына с собой, даже не оставив прощального письма.
… У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь…
В ту ночь, рыдая в подушку, он поклялся себе самой страшной клятвой, что никогда не простит её. В горле стоял ком, как тогда, когда он на спор съел картонную обложку от книжки-расскраски. Но тогда его переполняло торжество, а выигранный сикль приятно холодил ладонь. Сейчас же душу жгла хинная горечь, куда сильнее, чем от маминых микстур. Мама… Он знал, что должен был её ненавидеть и честно, всей душой пытался, но перед глазами стояла одна единственная картина: хрупкая белокурая женщина со светло-голубыми, словно бы вылинявшими, и очень грустными глазами, неподвижно смотрела куда-то вдаль и пела, раскачивая колыбель:
«… У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь»…
И в душе разливалось какое-то странное, щемящее чувство, словно мечта о чём-то безвозвратно потерянном, об зачарованном острове счастья, скрывшемся за туманами времени. Словно сон, от которого просыпаешься с ощущением потери и твёрдым намерением отыскать, ухватить ускользающее, воздушное мгновение, лёгкое, как дуновение ветра в лицо или чьё-то мимолётное дыхание.
Она отвела Рольфа в больничное крыло, и он безропотно позволил ей и мадам Помфри перевязать свои раны. Об однокурснике она даже и не вспомнила — его принесли в соседнюю палату его приятели. Слизеринец выжил, и даже не заработал ни единого шрама, но скандал был огромным. Отец принял решение перевести Рольфа в Дурмстранг. Они с Коралиной условились регулярно посылать друг другу сов, и держали это слово. Три месяца. А потом она заразилась драконьей оспой и умерла. Рольф порывался поехать на её похороны, но отец запретил ему: в Британии было неспокойно, Министерство пыталось замять скандал после Турнира Трёх Волшебников, но все говорили о возвращении Волдеморта и новой войне. У него ничего не осталось на память о Коралине. Даже малюсенькой колдографии, даже засушенного цветка. Только несколько писем, начинавшихся со слов: «Привет, бешенный хаффлпаффский барсук! Надеюсь, на этой неделе ты ещё никого не покусал»… Она стала очередной потерей в длинном списке утрат Рольфа Саламандера.
Двадцать пять лет спустя, Хогвартс, кабинет Минервы МакГонагалл.
— И что же, вы даже не помните, почему произошла драка? — тоном вежливого прокурора Визенгамота спрашивала его МакГонагалл.
— Отчего же, помню, — теперь в улыбке Рольфа оскал угадывался безошибочно. «Зря вы это спросили, профессор, зря, — думал он. — Я ведь могу ответить вам больше, чем Вы хотите знать». — Он плохо отозвался о моей семье. О моей матери, если быть точным.
Сорок два-двадцать четыре года назад, поместье Саламандеров.
«У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь,»
У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь.
И помни: если веришь ей и сердце отдаёшь —
У смерти женское лицо, точь-в-точь… Не узнаёшь?
Эту песню ему пела мама. Раскачивая колыбель. А потом сидя у постели, когда он стал слишком большим для люльки. Мрачную, исландскую колыбельную своей далёкой родины, одну из тех, от которых, по легенде, воют собаки и плачут дети… Если они не исландцы, конечно. Маленький Рольф не плакал. Только удивлялся иногда словам. Мама ведь тоже женщина. Как же тогда все эти ужасы могут быть правдой?
А потом она пропала. О маме стало вдруг неприлично говорить. Отец сердился, тётки отворачивались, а незнакомые волшебницы начинали качать головой и приговаривать «бедный малютка». Он думал, что мать похитило чудовище. Или она надышалась ядовитыми травами (мама любила сама собирать травы и экспериментировать с составом зелий) и теперь приходит в себя в святом Мунго. Или… Она могла погибнуть. В книгах герои иногда погибают. Не часто, но такое случалось. Вдруг и мама тоже незаметно отправилась совершить что-то героическое и… У Рольфа замирало сердце и невыносимой тоской сжимало горло, мешая дышать. Мамочка…
Но почему тогда она не пришла к нему попрощаться в виде призрака? Она бы сумела, он точно знает… И почему так сердится папа? Однажды он узнал, подслушал разговор с бабушкой Перпентиной: оказалось, мать сбежала с каким-то ликвидатором заклятий обратно в Исландию, не взяв сына с собой, даже не оставив прощального письма.
… У жизни женское лицо, но в этом тлен и ложь…
В ту ночь, рыдая в подушку, он поклялся себе самой страшной клятвой, что никогда не простит её. В горле стоял ком, как тогда, когда он на спор съел картонную обложку от книжки-расскраски. Но тогда его переполняло торжество, а выигранный сикль приятно холодил ладонь. Сейчас же душу жгла хинная горечь, куда сильнее, чем от маминых микстур. Мама… Он знал, что должен был её ненавидеть и честно, всей душой пытался, но перед глазами стояла одна единственная картина: хрупкая белокурая женщина со светло-голубыми, словно бы вылинявшими, и очень грустными глазами, неподвижно смотрела куда-то вдаль и пела, раскачивая колыбель:
«… У жизни женское лицо — прекрасней не найдёшь»…
И в душе разливалось какое-то странное, щемящее чувство, словно мечта о чём-то безвозвратно потерянном, об зачарованном острове счастья, скрывшемся за туманами времени. Словно сон, от которого просыпаешься с ощущением потери и твёрдым намерением отыскать, ухватить ускользающее, воздушное мгновение, лёгкое, как дуновение ветра в лицо или чьё-то мимолётное дыхание.
Страница 3 из 48
