Фандом: Гарри Поттер. Рольф Саламандер возвращается в Англию после долгого отсутствия. В его прошлом — масса секретов и драм, а в настоящем — удивительная встреча с необычной девушкой. Сможет ли новое чувство распутать клубок прежних противоречий — или только запутает ещё больше? А если эта девушка — Луна Лавгуд?
162 мин, 57 сек 4831
Глаза старшего Саламандера подёрнулись яростной пеленой: видимо, воспоминания о былом унижении были слишком живы до сих пор. Он замолчал и молчал так долго, что Рольф испугался, что Коул не станет больше продолжать эту тему. Но он заговорил, на этот раз хрипло и приглушённо:
— Я уже собирался уезжать… Когда в посёлке случилось несчастье: перевернулся рыбачий баркас её отца. Всё произошло мгновенно. Никто и палочки-то достать не успел. А вода ледяная. Почти никто не спасся. Там же и брат её погиб, и из деревни много кто. Осталась она одна-одинёшенька. Похоронила отца и брата, дом продала, чтобы с другими семьями рассчитаться: вроде как, это вина их семьи была, раз баркас отцовский. Сидит возле своей землянки и плачет. Раньше её многие замуж звали: потому что не только красивая, но и с богатым приданым. Она им отказывала и смеялась. А теперь кто позовёт? Разве что поиздеваться…
Коул обхватил голову рукам и застонал. Преобразователь реагировал только на сформированные мысли, поэтому в этот раз молчал. И стон был его собственный: еле слышный, тонко-надсадный, как писк комара. Саламандер мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь что-то с себя стряхнуть. Рольф пережидал, ничего не спрашивая. И Саламандер продолжил:
— Дернула меня Моргана к ней подойти… Говорю, «милая фрекен, может, пойдёте за меня? Я увезу Вас отсюда в другую страну, там море такое же серое, как парусина, но тёплое, а скалы белые-белые, как молоко у овцы». И что-то ещё такое нёс, сам уже не помню, какие-то глупости, лишь бы она меня слушала… Она смотрит своими большими глазищами и кивает даже вроде бы. А я, обрадованный, дальше распинаюсь… Наконец, прервала меня. Говорит: «Я согласна». На меня как будто ящик с конфетти перевернули, такой я радостный стал… — он снова глуповато улыбнулся. — А она всё продолжает: «Приходите завтра, как стемнеет. И контракт свадебный принесите. Буду я Вашей женой. И уеду с Вами. Только смотрите — как стемнеет, не раньше!» Говорит, а глаза злые и отчаянные, словно в море кидаться собирается… Это я потом понял, а тогда почти не слушал, только кивал, как дурак, и улыбался… Пришёл на следующий день, мы магический контракт подписали и всё: два кольца, муж с женой. Только… она другая стала. В глазах — ни злости, ни радости. Ничего. Словно с куклой разговариваю. Губы холодные, движения неживые. Манекен.
Коул невольно вздрогнул, когда вспоминал об этом. «Валериана, — думал Рольф. — То самое приворотное зелье, хрустальное забвение». Перед его мысленным взором возник хмуро-надменный профиль Малфоя, снисходительно роняющего: «Им пользовались девушки из бедных семей, чтобы приворожить богатого жениха»…, «… это помогало им не чувствовать ни боли, ни горечи»…
— Сначала я ничего не замечал, — продолжал Коул, уже почти срываясь на крик. — Потом меня это стало раздражать. Сижу в другой комнате, думаю о том, как она ведёт себя со мной и злость берёт… — он сжал пальцы вокруг горлышка графина. — Вот она входит… И я словно цепенею. Стою, мямлю, как дурак, кажется, снова всё сделаю, чтобы только ей было хорошо. А она равнодушно покачает головой, проведёт по щеке холодными пальцами и снова уходит… Потом родился ты, — Коул впервые за время разговора поднял на Рольфа глаза: мутные, яростные, горящие, словно он пытался собственной злостью растопить тот холод, о котором говорил. — Я думал, это её изменит. Но она так и осталась куклой. И покормит, и покачает, и песенку споёт… Только не было в ней этого… — он нервно пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово, — животного, телячьего восторга, который даже сука испытывает, когда вылизывает щенков…
Рольф рассеяно кивнул, вспоминая поскрипывание колыбели и тихий, печальный голос, напевающий, но словно автоматически, без выражения, просто по памяти. Всегда грустные глаза, всегда холодные руки…
— … А потом я стал срываться. Нет, не просто срываться, потому что она вводила меня в ступор. Я пересиливал себя и специально был с ней груб… Ставил синяки, засосы, залеплял пощёчины… Как же мне было страшно… — Коул даже сейчас задрожал мелкой дрожью, судорожно сжимая край мантии. — Я насиловал себя не меньше, чем её. Я хотел докричаться, пробиться сквозь её ледяную корку. Пусть бы она презирала меня, как тогда в Исландии. Пусть бы злилась… Только не так, не так… — он снова обхватил голову руками, раскачиваясь, словно от мучительной боли, но уже не в силах остановиться. Слова сыпались из Коула словно сами по себе: — Она улыбалась. Она всегда улыбалась мне в лицо и смотрела немигающими стеклянными глазами, как оленья голова из охотничьего домика. Я выворачивал ей запястье почти до хруста, а она улыбалась… и я ослаблял хватку, ненавидя себя, проклиная её… Я не мог больше так. Я любил её. Я боялся её. Она вызывала у меня ужас, словно я был простым маглом, а она — тёмной колдуньей.
— Я уже собирался уезжать… Когда в посёлке случилось несчастье: перевернулся рыбачий баркас её отца. Всё произошло мгновенно. Никто и палочки-то достать не успел. А вода ледяная. Почти никто не спасся. Там же и брат её погиб, и из деревни много кто. Осталась она одна-одинёшенька. Похоронила отца и брата, дом продала, чтобы с другими семьями рассчитаться: вроде как, это вина их семьи была, раз баркас отцовский. Сидит возле своей землянки и плачет. Раньше её многие замуж звали: потому что не только красивая, но и с богатым приданым. Она им отказывала и смеялась. А теперь кто позовёт? Разве что поиздеваться…
Коул обхватил голову рукам и застонал. Преобразователь реагировал только на сформированные мысли, поэтому в этот раз молчал. И стон был его собственный: еле слышный, тонко-надсадный, как писк комара. Саламандер мотал головой из стороны в сторону, словно пытаясь что-то с себя стряхнуть. Рольф пережидал, ничего не спрашивая. И Саламандер продолжил:
— Дернула меня Моргана к ней подойти… Говорю, «милая фрекен, может, пойдёте за меня? Я увезу Вас отсюда в другую страну, там море такое же серое, как парусина, но тёплое, а скалы белые-белые, как молоко у овцы». И что-то ещё такое нёс, сам уже не помню, какие-то глупости, лишь бы она меня слушала… Она смотрит своими большими глазищами и кивает даже вроде бы. А я, обрадованный, дальше распинаюсь… Наконец, прервала меня. Говорит: «Я согласна». На меня как будто ящик с конфетти перевернули, такой я радостный стал… — он снова глуповато улыбнулся. — А она всё продолжает: «Приходите завтра, как стемнеет. И контракт свадебный принесите. Буду я Вашей женой. И уеду с Вами. Только смотрите — как стемнеет, не раньше!» Говорит, а глаза злые и отчаянные, словно в море кидаться собирается… Это я потом понял, а тогда почти не слушал, только кивал, как дурак, и улыбался… Пришёл на следующий день, мы магический контракт подписали и всё: два кольца, муж с женой. Только… она другая стала. В глазах — ни злости, ни радости. Ничего. Словно с куклой разговариваю. Губы холодные, движения неживые. Манекен.
Коул невольно вздрогнул, когда вспоминал об этом. «Валериана, — думал Рольф. — То самое приворотное зелье, хрустальное забвение». Перед его мысленным взором возник хмуро-надменный профиль Малфоя, снисходительно роняющего: «Им пользовались девушки из бедных семей, чтобы приворожить богатого жениха»…, «… это помогало им не чувствовать ни боли, ни горечи»…
— Сначала я ничего не замечал, — продолжал Коул, уже почти срываясь на крик. — Потом меня это стало раздражать. Сижу в другой комнате, думаю о том, как она ведёт себя со мной и злость берёт… — он сжал пальцы вокруг горлышка графина. — Вот она входит… И я словно цепенею. Стою, мямлю, как дурак, кажется, снова всё сделаю, чтобы только ей было хорошо. А она равнодушно покачает головой, проведёт по щеке холодными пальцами и снова уходит… Потом родился ты, — Коул впервые за время разговора поднял на Рольфа глаза: мутные, яростные, горящие, словно он пытался собственной злостью растопить тот холод, о котором говорил. — Я думал, это её изменит. Но она так и осталась куклой. И покормит, и покачает, и песенку споёт… Только не было в ней этого… — он нервно пощёлкал пальцами, пытаясь подобрать подходящее слово, — животного, телячьего восторга, который даже сука испытывает, когда вылизывает щенков…
Рольф рассеяно кивнул, вспоминая поскрипывание колыбели и тихий, печальный голос, напевающий, но словно автоматически, без выражения, просто по памяти. Всегда грустные глаза, всегда холодные руки…
— … А потом я стал срываться. Нет, не просто срываться, потому что она вводила меня в ступор. Я пересиливал себя и специально был с ней груб… Ставил синяки, засосы, залеплял пощёчины… Как же мне было страшно… — Коул даже сейчас задрожал мелкой дрожью, судорожно сжимая край мантии. — Я насиловал себя не меньше, чем её. Я хотел докричаться, пробиться сквозь её ледяную корку. Пусть бы она презирала меня, как тогда в Исландии. Пусть бы злилась… Только не так, не так… — он снова обхватил голову руками, раскачиваясь, словно от мучительной боли, но уже не в силах остановиться. Слова сыпались из Коула словно сами по себе: — Она улыбалась. Она всегда улыбалась мне в лицо и смотрела немигающими стеклянными глазами, как оленья голова из охотничьего домика. Я выворачивал ей запястье почти до хруста, а она улыбалась… и я ослаблял хватку, ненавидя себя, проклиная её… Я не мог больше так. Я любил её. Я боялся её. Она вызывала у меня ужас, словно я был простым маглом, а она — тёмной колдуньей.
Страница 35 из 48
