Дело исчезнувшей горничной

Эта странная периодичность оживлённости и апатии вернула меня к воспоминаниям о следах от инъекций на предплечье Холмса, которые я заметил у него в клубе. С морфинистами я сталкивался, но на морфиниста мой сосед не походил. Такие перепады настроения скорее наводили на мысль о каком-то стимуляторе. Продолжительная бессонница и отсутствие аппетита у Холмса меня как врача очень беспокоили, и как-то, вернувшись на исходе его недельной хандры из клуба, я застал компаньона спящим в гостиной на диване. Манжета его рубашки на левом рукаве была расстёгнута. Холмс спал очень крепко. Я осторожно потянул вверх рукав его халата, а потом приподнял манжету. Что ж, по крайней мере, он делал инъекции аккуратно и никакого воспаления вокруг точек я не заметил. От моих манипуляций он не проснулся. Опустив рукав халата, я сел в кресло и стал ждать, занявшись недочитанным романом.

— Вы уже вернулись, Уотсон? — где-то через час со стороны дивана раздался сонный голос Холмса.

— Давно, — я повернулся в его сторону. — У меня к вам один вопрос: что вы колете?

— Кокаин, — ответил он совершенно бесстрастно. — Семипроцентный раствор. Подкожно, как вы заметили. Но иногда — морфий.

— Господи, его-то зачем?

— Я не увлекаюсь им, но он помогает снять неприятные симптомы после кокаина, — объяснил Холмс. — Особенно когда нужно прийти в норму быстрее. Не думаю, что наш застой продлится ещё неделю — в газетах что-то наблюдается оживление в разделах уголовной хроники. И хотя бы один гость из Скотланд-Ярда, возможно, посетит наш скромный кров, не говоря уже о клиенте. Разумеется, когда у меня есть дело, я не нуждаюсь в стимуляторе. К тому же он только вредит, потому что искажает восприятие. Кажется, один мой перл, получившийся в результате такого искажения, вы даже увековечили в своей повести — тот самый, про Коперника. Я был очень удивлён, когда увидел в вашем реестре моих талантов фразу о том, что я не имею представления о вращении Земли вокруг Солнца.

— Вы не помнили, что говорили мне это?

— Абсолютно.

— То есть вы, употребляя кокаин, пытаетесь искусственно вызвать то ощущение подъёма, которое испытываете во время расследования? — Холмс кивнул. — И вы считаете, игра стоит свеч, если возникают такие проблемы с памятью и, что греха таить, с поведением?

Тут он соизволил отвлечься от созерцания потолка и посмотрел в мою сторону.

— Вам неприятно такое соседство? — спросил он с некоторым напряжением.

— Я не думал и тем более не говорил, — возразил я решительно. — Это просто беспокойство, поймите меня правильно. Проистекающее единственно из уважения к вашим талантам. И к вам как к человеку, — прибавил я.

— Спасибо, — ответил он без тени иронии. — Не буду скрывать, я… тронут таким отношением. Но не беспокойтесь, Уотсон. Я прекрасно знаю, когда следует остановиться, к тому же когда я работаю, то иногда неделями не вспоминаю о кокаине.

Поднявшись с кресла, я вздохнул и прошёлся по комнате, остановившись у окна и глядя на освещённую фонарями улицу. Какое знакомое возражение — он знает, когда надо остановиться. Такое я уже слышал когда-то от своего несчастного брата.

— Не переживайте, Уотсон, — повторил Холмс мягко, встав и направившись к камину за трубкой, которую повертел в руках и положил обратно. — Кстати, который час? — Он посмотрел на часы, что стояли на каминной полке. — Ещё не так поздно. Вы ужинали в клубе?

— Нет, — ответил я. — Но, думаю, что наша квартирная хозяйка скоро порадует нас чем-нибудь. Самое время. Я не предупредил её, что буду ужинать где-то вне дома. А что касается вас, то она всегда питает надежду, что аппетит к вам вернётся.

— Что ж, останемся дома, — на удивление покладисто согласился он.

Больше мы к теме его пристрастий не возвращались, но за чаем Холмс неожиданно спросил меня:

— Не сочтите за досужее любопытство, но, если я правильно понимаю, ваш брат скончался, когда вы служили в Афганистане?

— Да, и, конечно, известие об этом пришло с большим опозданием. Тогда я уже лежал в госпитале и поправлялся после тифа. Часы мне передал его поверенный, равно как и ту скромную сумму, что осталась по завещанию. Увы, к большому сожалению, мы с братом оба лишены той деловой хватки, которой обладал наш отец. Но если у меня были возможности выбирать свой путь, то на брата стали возлагать ещё больше надежд, когда наша семья вернулась в Англию и отец вскоре скончался. Пока была жива матушка, он ещё как-то пытался им соответствовать, хотя уже тогда пытался лечить неудовлетворённость жизнью алкоголем. Но, как он говорил мне, в разумных пределах. Не знаю, имею ли я право винить себя за то, что поступил на курсы военных хирургов, лишь бы уехать из Англии. Но порой виню.

— И совершенно напрасно, — ответил Холмс, выслушав мою столь необычно длинную речь. — Никто и ничто не может избавить человека от пристрастия, кроме него самого. Иначе бы любой пьяница, получивший от судьбы терпеливую и любящую супругу и питая к ней хоть какие-то чувства, тотчас брался бы за ум.