Парк утопал в листопаде. Октябрь щедро разбрасывал свои фестончатые ассигнации, свои фальшивые талеры и дукаты под ноги гуляющим, крестил ясеневыми трилистниками детские коляски, мешал костяшки домино в беседке у пенсионеров. «Осень, осень, ну, давай, у листьев спросим: где он, май, вечный май!» — старым хитом полузабытой группы взывал со столба репродуктор.
11 мин, 6 сек 8846
Тогда, в мае, Женька гулял с Леной в этом же парке. Они, смеясь, качались на свежепокрашенных качелях-лодочках, взмывали над изумрудным маревом распускающейся листвы на чертовом колесе. В тире он учил Лену стрелять, в кафе угощал ее любимым капуччино с мороженым, а вот на той скамейке впервые поцеловал… Зеленые листья пожелтели и опали, зонтики на летней веранде кафе сложены, на лавочках обжимаются и целуются совсем другие парочки. А Лена… Грудь Женьки в который раз словно бы кипятком обожгло. Он прибавил шагу, почти побежал. Аллеи, дорожки, глухие тропинки — зачем он вообще пришел сюда, зачем битый час накручивает круги по старому парку, накручивая себя? Это место, эти воспоминания, такие дорогие для него, для Лены были лишь случайным эпизодом. Ну, позволила весеннему настроению увлечь себя, встретилась два-три раза с милым, забавным мальчишкой, даже разрешила ему себя поцеловать — ничего больше. А он-то, наивный, воспринял игру девушки всерьез. Все лето доставал ее звонками, и, когда она вернулась из Хургады, тоже. Она зачем-то врала ему, что ездила с подругой, пока он не догадался посмотреть ее египетские фотки на страничке в «Одноклассниках». Мускулистый мачо, держащий Лену на руках, ее счастливое лицо, белозубая улыбка ее дружка: «мы с Антоном на яхте», «мы с Антоном возле пирамид»… Женька держался целый месяц, тем более, начались занятия в колледже, закрутилась учебная жизнь. А сегодня не выдержал, позвонил снова. Запинался, нес какую-то чушь, Лена слушала нетерпеливо. Понимая, что разговор кончается — последний разговор, — позвал ее сюда, в парк. Нет, ответила Лена, ей некогда, через месяц свадьба, а сегодня они с Антоном едут в ювелирный салон выбирать кольца. И, пожалуйста, добавила, не надо ей больше звонить. Гудки отбоя прозвучали контрольными выстрелами.
В октябре темнеет рано. Вечер застал Женьку на той самой, памятной ему по маю скамейке. Вообще-то он почти не курил, так, баловался, но сейчас купил в ларьке пачку «Кента» и, забравшись на спинку, смолил одну сигарету за другой. Горькая сухость табачного дыма мешалась с влажной горечью палой листвы, от выкуренного натощак тошнило, звенело в ушах, перед глазами стоял туман.
— Братан, закурить не найдется?
Перед Женькой нарисовались трое — стриженные под ноль, в мешковатых куртках и штанах, тяжелых ботинках. Он протянул им изрядно отощавшую за последний час пачку. Равнодушно подумал, что сигареты — только предлог, дальше потребуют деньги, часы, мобильник. Мысль о драке — вернее, при данном раскладе, об избиении — не пугала. Наоборот, кулаки с набитыми костяшками, рифленые подошвы «гриндерсов», даже лезвия выкидух несли избавление от невыносимой душевной боли. Но бритоголовые лишь взяли по сигаретке, вежливо поблагодарили и растворились в сумерках. Не везло Женьке в любви, не везло и в смерти.
Стало совсем темно. Парк обезлюдел. Фонари вдоль дорожек горели через один. Прошли охранники, позвякивая ключами. Молодой человек, предупредили они, через полчаса парк закрывается. Дул холодный ветер, по-зимнему пронизывал до костей. Женька нахохлился на своем насесте, пряча озябшие руки в рукавах куртки. Сотовый надрывался звонками с маминого и отцовского номеров. Женька не отвечал, потом вообще отключил телефон. Он знал, что творится сейчас дома, как переживает мать и бушует отец. Но вернуться туда, в душный квартирный уют, выслушивать упреки родителей, что-то отвечать, оправдываться, а потом в своей комнате биться, биться, биться в четыре стены, перебирать ее фотографии, снова и снова заходить на ее страницу в «Одноклассниках» (если она еще не заблокирована для него) было выше его сил. Иногда он забывался на минуту, но новое воспоминание стегало его хлыстом. Ее смеющиеся глаза, ее голос, едва заметная, такая милая картавость, нежный абрис девичьей груди под блузкой — лишь раз ему было позволено коснуться ее, почувствовать, как твердеет бугорок соска под скользкой тканью. И тут же он представлял рядом с Леной ее чертова супермена, представлял, что он делает с ней, что она позволяет делать ему с собой, как, сладострастно стонет и извивается в его объятьях… Грязное ругательство слетело с его губ, и еще, и еще. Женька никогда не ругался матом, даже в компании пацанов, и не мог себе представить, что когда-нибудь так назовет девушку — любимую девушку. Но сейчас он даже не шептал, а почти орал, перекрикивая грающее спросонья воронье:
— Дрянь! Шлюха! Будь проклята! Ненавижу! Ненавижу! — голос парня сорвался и давно закипавшие слезы хлынули из глаз.
— Люблю! Жить не могу! Верните мне ее! Верните ее! Или убейте меня!
В октябре темнеет рано. Вечер застал Женьку на той самой, памятной ему по маю скамейке. Вообще-то он почти не курил, так, баловался, но сейчас купил в ларьке пачку «Кента» и, забравшись на спинку, смолил одну сигарету за другой. Горькая сухость табачного дыма мешалась с влажной горечью палой листвы, от выкуренного натощак тошнило, звенело в ушах, перед глазами стоял туман.
— Братан, закурить не найдется?
Перед Женькой нарисовались трое — стриженные под ноль, в мешковатых куртках и штанах, тяжелых ботинках. Он протянул им изрядно отощавшую за последний час пачку. Равнодушно подумал, что сигареты — только предлог, дальше потребуют деньги, часы, мобильник. Мысль о драке — вернее, при данном раскладе, об избиении — не пугала. Наоборот, кулаки с набитыми костяшками, рифленые подошвы «гриндерсов», даже лезвия выкидух несли избавление от невыносимой душевной боли. Но бритоголовые лишь взяли по сигаретке, вежливо поблагодарили и растворились в сумерках. Не везло Женьке в любви, не везло и в смерти.
Стало совсем темно. Парк обезлюдел. Фонари вдоль дорожек горели через один. Прошли охранники, позвякивая ключами. Молодой человек, предупредили они, через полчаса парк закрывается. Дул холодный ветер, по-зимнему пронизывал до костей. Женька нахохлился на своем насесте, пряча озябшие руки в рукавах куртки. Сотовый надрывался звонками с маминого и отцовского номеров. Женька не отвечал, потом вообще отключил телефон. Он знал, что творится сейчас дома, как переживает мать и бушует отец. Но вернуться туда, в душный квартирный уют, выслушивать упреки родителей, что-то отвечать, оправдываться, а потом в своей комнате биться, биться, биться в четыре стены, перебирать ее фотографии, снова и снова заходить на ее страницу в «Одноклассниках» (если она еще не заблокирована для него) было выше его сил. Иногда он забывался на минуту, но новое воспоминание стегало его хлыстом. Ее смеющиеся глаза, ее голос, едва заметная, такая милая картавость, нежный абрис девичьей груди под блузкой — лишь раз ему было позволено коснуться ее, почувствовать, как твердеет бугорок соска под скользкой тканью. И тут же он представлял рядом с Леной ее чертова супермена, представлял, что он делает с ней, что она позволяет делать ему с собой, как, сладострастно стонет и извивается в его объятьях… Грязное ругательство слетело с его губ, и еще, и еще. Женька никогда не ругался матом, даже в компании пацанов, и не мог себе представить, что когда-нибудь так назовет девушку — любимую девушку. Но сейчас он даже не шептал, а почти орал, перекрикивая грающее спросонья воронье:
— Дрянь! Шлюха! Будь проклята! Ненавижу! Ненавижу! — голос парня сорвался и давно закипавшие слезы хлынули из глаз.
— Люблю! Жить не могу! Верните мне ее! Верните ее! Или убейте меня!
Страница 1 из 4
