Дети

Мне восемь. Меня зовут Артем. Я проснулся ночью от того, что дом трещал — не как дерево, а как кости, когда их переламывают. Света нет, телефон не работает, а из-под двери моей спальни тянется красная лужа. Я открываю дверь и иду по ней, потому что мне страшно стоять на месте.

В коридоре темно, но ноги ведут меня к родительской спальне. Я толкаю дверь — она открывается не от ветра, а от того, что за ней навалены тела. Папа и мама лежат на полу. Их руки переплетены, но не в объятиях — они сломаны, вывернуты, из них что-то сочится. Я наклоняюсь и вижу: у папы нет половины лица, а у мамы разорван живот. Крови так много, что она хлюпает под моими подошвами. Я не плачу. Я не могу — внутри меня пустота, как в колодце.

Я иду дальше, в кухню. Там бабушка, которая жила с нами. Она сидит на табурете, но её голова лежит на столе отдельно. Обезглавленное тело всё ещё держит ложку, а голова смотрит на меня с открытыми глазами. Из шеи уже не течёт — всё вытекло на кафель, засохло коркой. Я провожу пальцем по луже — она липнет, это мясной сок, смешанный с жиром.

В гостиной диван перевёрнут, а под ним я нахожу сестру Лену. Ей пять. Она спряталась, но её нашли — у неё нет рук и ног, только туловище, и она ещё дышит, когда я подхожу. Она шепчет: «Миша… там… в комнате…» — и замолкает. Её кровь растекается медленно, но её мало, она почти вся ушла в диванные подушки.

Я бегу в свою комнату. Зачем я туда бегу — не знаю. Может, мне кажется, что там безопасно. Но в комнате уже кто-то есть. В углу, где стоял мой шкаф, теперь сидит большое тёмное пятно с глазами, как у совы. Оно не двигается, только дышит, и от его дыхания половицы ходуном ходят.

— Ты пришёл, — шелестит оно.

— Я — Голодная Плоть. Я не заставляла тебя искать. Ты сам, от страха, пришёл ко мне. И теперь ты должен станцевать. Танцуй, пока я не насыщусь. Иначе я съем твой позвоночник, и ты больше никогда не будешь бегать.

Я не понимаю, что значит «танцевать». Но мои ноги начинают двигаться сами — сначала я просто переступаю, потом подпрыгиваю. Пятки стучат по полу, но вокруг меня лежат не игрушки, а моя семья: я сам притащил их сюда, когда метался по дому. Папа, мама, бабушка, Лена — они свалены кучей, прямо на моём коврике с машинками.

Я танцую. Я топчу отца по животу — его кожа лопается, и оттуда вываливается что-то тёплое, кишки, как сосиски, я скольжу на них и падаю, но встаю и снова прыгаю. Мамина грудь хрустит под моей пяткой — это рёбра. Я разбиваю их в крошку, и из лёгких вылетает воздух с шипением, а вместе с ним — кровавая пена. Я топчу бабушкину голову — она катится, я бью её ногой, как мяч, и она разлетается на куски, серое вещество прилипает к моим коленям.

Но этого мало. Голодная Плоть начинает стонать: «Не чувствую. Слабо. Ты прыгаешь, как воробей. А нужно — как молот. Давай больше. Жир. Мозги. Кровь гуще».

Я останавливаюсь на мгновение, смотрю на останки. И тут я вижу, что сестра Лена ещё двигается — она жива, но вся изломанная, из неё торчат кости, как щепки. У неё нет рук, но она пытается меня поймать глазами. Я подхожу, беру её голову и… я не хочу, но страх заставляет меня ударить её о стену. Раз, два, три. Кровь брызгает на обои, на потолок, на мою пижаму. Она больше не дышит. Теперь её кровь смешалась с моим потом, и я чувствую, как она стекает по моей шее.

Голодная Плоть шевелится, её рот растёт до половины комнаты. «Теперь давай. Танцуй так, чтобы я слышал хруст каждой кости. Танцуй, пока твои ноги не войдут в них по колено».

Я начинаю бешеный пляс. Я не просто хожу — я скачу, я кружусь, как волчок, я бью пятками по грудным клеткам, я вминаю рёбра в позвоночники, я перетираю суставы под подошвами, как песок. Мой танец ча-ча-ча на том, что было мамой. Мой вальс на кишках бабушки. Мой рок-н-ролл на осколках Лены. Кровь разлетается веерами, она в моих волосах, в ушах, я открываю рот и ловлю её капли языком — солёная, тёплая, густая.

С каждым шагом подо мной образуется месиво. Всё перемешивается: печень отца, лёгкие матери, кожа бабушки, ногти Лены. Я топчу это с утроенной силой, потому что Голодная Плоть требует: «Ещё! Ещё! Ты должен утопить меня в этом!».

Я прыгаю с размаху в центр груды, и мои ноги проваливаются по колено в мясную кашу. Я кручусь, разбрызгивая её по стенам. Я бью ногами, как барабанщик, каждый удар — это новый фонтан. Из отца выжимается последняя алая струя, из мамы — жёлтый жир, из бабушки — серый студень, из Лены — розовая жижа. Теперь на полу лежит не семья, а озеро — красное, тёплое, с кусками плоти, плавающими, как пенопласт.

Голодная Плоть всасывает всё это, она растёт, её глаза закрываются от удовольствия. «Достаточно, — шепчет она, — на сегодня. Ты выжил. Но завтра ты принесёшь соседей. А пока… ты свободен».

Я стою на этом болоте, по щиколотку в том, что осталось от моей семьи. Я даже не плачу. Я просто смотрю на свои ноги — они красные до колен, кожа на них стёрта, но я чувствую только пульс. Тот же ритм, который был в моём танце.