Стояла на острове деревня, и хозяином этой деревни был Акулий бог. Все мужчины деревушки были рыбаками, а женщины готовили их улов, чинили сети и красили лодки.
43 мин, 34 сек 11533
— Мирали! — воскликнул он и простер руки к обломкам судна, летящим прямо на них на гребне серой ревущей волны.
Кокинья, прищурившись, различила крохотную точку — доску, рядом с которой что-то беспомощно мелькало, то высовываясь из воды, то скрываясь под волнами. Щурясь на безжалостном дожде, дрожа от холода и страха, девушка не сразу поняла, что отца уже нет рядом. К обломкам корабля, на которых она не могла различить ни одной живой души, скользили — выше волн, выше мачт — синий спинной плавник и хвост. А потом она нырнула в море — пугающе теплое по сравнению с воздухом — и поплыла вслед за Акульим богом.
В первый и единственный раз увидела она тогда, что такое ее отец. Как он ее и предупреждал, увидеть его целиком она не смогла — и ее поле зрения, и само море казались для него слишком малы. Ее разум отметил великолепную и ужасную рыбу; душа ее знала, что это была меньшая часть из того, что предстало пред ней; ее тело ощущало, как огромно даже это неполное видение. Проплывая, он оставил на беснующихся волнах серебряный след, и хотя слева и справа от нее кипел и ревел шторм, она следовала за ним так легко, словно он проложил для нее дорогу. Произнес он это слово или нет, снова и снова в памяти ее раздавалось: «Мирали! Мирали!»
Мачта сломалась надвое, парус превратился в желтую тряпку, корма треснула, а нос лодки отломался. Акулий бог вернул себе человеческий облик так быстро, что Кокинья так и не поверила до конца, что действительно увидела то, что предстало ее взору, и они взошли на каноэ вместе. На дне его лежал Киауэ, почти без сознания. Он не мог говорить, только показал на море за бортом. Мирали нигде не было видно.
— Оставайся с ним, — приказал отец Кокинье — таким голосом говорила бы акула, если бы обрела дар речи, — и исчез во тьме под искалеченным килем.
Кокинья склонилась над Киауэ, положила его голову к себе на колени и увидела глубокие раны у него на лбу и скуле.
— Это нос… — прошептал он. — Сломался… и отлетел на меня…
В правой руке он сжимал что-то маленькое — когда Кокинья осторожно разжала его стиснутые пальцы, то узнала любимое ожерелье матери. Киауэ заплакал:
— Я не смог ее удержать… не смог… — Слова его заглушил ветер, но в глазах брата она прочла все и прижала его к груди, укачивая и едва замечая, что плачет сама.
Акулий бог долго искал свою жену и наконец принес ее на руках. Глаза у нее были закрыты, а лицо так же спокойно, как и всегда. Он осторожно положил ее в каноэ рядом с детьми, направил лодку к берегу и перенес тело Мирали в пещеру, где они с Кокиньей укрывались от непогоды. Пока шторм сотрясал остров, а сын и дочь пели погребальные песни, он вырыл могилу и похоронил ее там, без могильного камня и прочих примет.
— Я буду знать, — сказал он, — и вы будете знать. И будет знать Пайки, который знает все.
И он сел у могилы в глубоком горе.
Кокинья позаботилась о брате, как могла, и они крепко уснули. А когда проснулись, шторм закончился, небо и море были свежими, как в первое утро сотворения мира. Они вышли на берег, чтобы посмотреть, что сделалось с каноэ, которое было гордостью Киауэ. Оглядев его со всех сторон, он наконец произнес:
— Я могу наладить его и снова сделать пригодным для плавания — во всяком случае, для того, чтобы добраться на нем домой.
— Отец нам поможет, — сказала Кокинья и поняла, что она никогда до сих пор не произносила это слово.
Киауэ отвернулся и покачал головой.
— Я сам, — отрезал он. — Это ведь я его построил.
Они не видели Акульего бога три дня. Когда он наконец вышел из пещеры Мирали — так дети стали ее называть, — он подозвал их к себе:
— Я провожу вас домой, как только захотите отплыть. Но больше я на ваш остров не явлюсь.
Киауэ, уже занявшийся лодкой, вскинул голову, но ничего не сказал. Кокинья спросила:
— Почему? Ведь тебе там всегда преданно поклонялись… и на острове всю жизнь жила наша мать.
Акулий бог ответил не сразу:
— От гавани до ее дома, от рынка до берега, где чинят сети, и дальше, до моего собственного храма, нет ни уголка, который бы не напоминал мне о Мирали. Простите, у меня нет сил справиться с этими воспоминаниями, и никогда не будет.
Кокинья не ответила; но Киауэ взглянул на своего отца прямо и открыто, впервые после своего спасения в шторм. Он сказал твердым, уверенным голосом:
— Значит, ты снова выставишь нашу мать лгуньей. Я знал, что так и будет.
Кокинья ахнула, а Акулий бог молча сделал шаг к сыну. Киауэ продолжил:
— Она защищала тебя так непримиримо, с такой убежденностью, когда я сказал ей, что ты всегда был трусом, бог ты или нет. Ты бросил женщину, которая любила тебя, ты бросил свою семью — а теперь ты бросишь остров, который полагается на твои благосклонность и защиту, который ни разу тебя не подвел, не сделал тебе ничего дурного, лишь оказался настолько глуп, чтобы выполнять условия старого договора и ожидать от тебя того же. И все это во имя нашей матери, потому что тебе не хватает смелости всколыхнуть крохотную горстку ваших общих воспоминаний. Ты позоришь ее память!
Кокинья, прищурившись, различила крохотную точку — доску, рядом с которой что-то беспомощно мелькало, то высовываясь из воды, то скрываясь под волнами. Щурясь на безжалостном дожде, дрожа от холода и страха, девушка не сразу поняла, что отца уже нет рядом. К обломкам корабля, на которых она не могла различить ни одной живой души, скользили — выше волн, выше мачт — синий спинной плавник и хвост. А потом она нырнула в море — пугающе теплое по сравнению с воздухом — и поплыла вслед за Акульим богом.
В первый и единственный раз увидела она тогда, что такое ее отец. Как он ее и предупреждал, увидеть его целиком она не смогла — и ее поле зрения, и само море казались для него слишком малы. Ее разум отметил великолепную и ужасную рыбу; душа ее знала, что это была меньшая часть из того, что предстало пред ней; ее тело ощущало, как огромно даже это неполное видение. Проплывая, он оставил на беснующихся волнах серебряный след, и хотя слева и справа от нее кипел и ревел шторм, она следовала за ним так легко, словно он проложил для нее дорогу. Произнес он это слово или нет, снова и снова в памяти ее раздавалось: «Мирали! Мирали!»
Мачта сломалась надвое, парус превратился в желтую тряпку, корма треснула, а нос лодки отломался. Акулий бог вернул себе человеческий облик так быстро, что Кокинья так и не поверила до конца, что действительно увидела то, что предстало ее взору, и они взошли на каноэ вместе. На дне его лежал Киауэ, почти без сознания. Он не мог говорить, только показал на море за бортом. Мирали нигде не было видно.
— Оставайся с ним, — приказал отец Кокинье — таким голосом говорила бы акула, если бы обрела дар речи, — и исчез во тьме под искалеченным килем.
Кокинья склонилась над Киауэ, положила его голову к себе на колени и увидела глубокие раны у него на лбу и скуле.
— Это нос… — прошептал он. — Сломался… и отлетел на меня…
В правой руке он сжимал что-то маленькое — когда Кокинья осторожно разжала его стиснутые пальцы, то узнала любимое ожерелье матери. Киауэ заплакал:
— Я не смог ее удержать… не смог… — Слова его заглушил ветер, но в глазах брата она прочла все и прижала его к груди, укачивая и едва замечая, что плачет сама.
Акулий бог долго искал свою жену и наконец принес ее на руках. Глаза у нее были закрыты, а лицо так же спокойно, как и всегда. Он осторожно положил ее в каноэ рядом с детьми, направил лодку к берегу и перенес тело Мирали в пещеру, где они с Кокиньей укрывались от непогоды. Пока шторм сотрясал остров, а сын и дочь пели погребальные песни, он вырыл могилу и похоронил ее там, без могильного камня и прочих примет.
— Я буду знать, — сказал он, — и вы будете знать. И будет знать Пайки, который знает все.
И он сел у могилы в глубоком горе.
Кокинья позаботилась о брате, как могла, и они крепко уснули. А когда проснулись, шторм закончился, небо и море были свежими, как в первое утро сотворения мира. Они вышли на берег, чтобы посмотреть, что сделалось с каноэ, которое было гордостью Киауэ. Оглядев его со всех сторон, он наконец произнес:
— Я могу наладить его и снова сделать пригодным для плавания — во всяком случае, для того, чтобы добраться на нем домой.
— Отец нам поможет, — сказала Кокинья и поняла, что она никогда до сих пор не произносила это слово.
Киауэ отвернулся и покачал головой.
— Я сам, — отрезал он. — Это ведь я его построил.
Они не видели Акульего бога три дня. Когда он наконец вышел из пещеры Мирали — так дети стали ее называть, — он подозвал их к себе:
— Я провожу вас домой, как только захотите отплыть. Но больше я на ваш остров не явлюсь.
Киауэ, уже занявшийся лодкой, вскинул голову, но ничего не сказал. Кокинья спросила:
— Почему? Ведь тебе там всегда преданно поклонялись… и на острове всю жизнь жила наша мать.
Акулий бог ответил не сразу:
— От гавани до ее дома, от рынка до берега, где чинят сети, и дальше, до моего собственного храма, нет ни уголка, который бы не напоминал мне о Мирали. Простите, у меня нет сил справиться с этими воспоминаниями, и никогда не будет.
Кокинья не ответила; но Киауэ взглянул на своего отца прямо и открыто, впервые после своего спасения в шторм. Он сказал твердым, уверенным голосом:
— Значит, ты снова выставишь нашу мать лгуньей. Я знал, что так и будет.
Кокинья ахнула, а Акулий бог молча сделал шаг к сыну. Киауэ продолжил:
— Она защищала тебя так непримиримо, с такой убежденностью, когда я сказал ей, что ты всегда был трусом, бог ты или нет. Ты бросил женщину, которая любила тебя, ты бросил свою семью — а теперь ты бросишь остров, который полагается на твои благосклонность и защиту, который ни разу тебя не подвел, не сделал тебе ничего дурного, лишь оказался настолько глуп, чтобы выполнять условия старого договора и ожидать от тебя того же. И все это во имя нашей матери, потому что тебе не хватает смелости всколыхнуть крохотную горстку ваших общих воспоминаний. Ты позоришь ее память!
Страница 11 из 12
