Детство. Отрочество. Юность

Ты замечал когда-нибудь, как красив мир, который нас окружает? Как он буквально дышит? Если прислушаться, то можно разобрать тихие вздохи ветра, осторожные прикосновения солнечных пальцев, ощутить вкус звездного света. Не замечал? Странно…

Правда, я тоже не замечала, с тех пор… с тех пор, когда не стало мамы.

Мне было очень тяжело, но все переменилось, когда папочка рассказал мне одну сказку.

— Жили-были король и королева. И была у них дочка, маленькая принцесса… — начал он рассказ как-то вечером. Надо сказать, что мне было совсем не до сказок, но, видимо, он пытался таким образом меня расшевелить.

— Они были магглами? У нас не бывает принцесс, — спросила я, чтобы не обижать его — если честно, мне было совсем неинтересно, что там, в этой глупой сказке.

— Нет, они были волшебниками, как и мы с тобой. Слушай дальше. Жили они так счастливо, как бывает только в сказке, но вот однажды случилась беда. Королева-мама умерла… — я всхлипнула. — Не реви. Слушай.

— Не буду! У тебя опять мозгошмыг сидит! — заупрямилась я. Ох уж эти папины мозгошмыги! Они всегда заставляют говорить его неправильные вещи.

— Так вот. Маленькая принцесса-дочка долго плакала, горевала и совсем разучилась улыбаться, смеяться и радоваться. Не видела солнышка, не слушала птичек, даже совсем забросила свои цветы, которые прежде очень любила…

Я удивилась. Неужели есть на свете еще одна такая девочка?

— Они у нее совсем засохли? Как у меня?

— Совсем. На чем я остановился?

— На цветах.

— Ах, да. Папа-король совсем отчаялся. Его дочке ничего не помогало, даже настой лирного корня на ночь…

— Этот папа-король на тебя похож, — мне стало жалко ту неведомую маленькую принцессу. Я никогда не говорила папе, но настойка лирного корня — жуткая гадость. Ты даже не представляешь, насколько.

— Неправда. У меня нет короны. Слушай дальше. Как-то пошла принцесса гулять к озеру. Села на бережок, плачет и вдруг чувствует — кто-то ее за рукав дергает. Перед ней стоял очень необычный зверек: ушки у него были фиолетовые и мохнатые, как у бегемота, и маленькие-маленькие рожки…

Я всегда любила животных и поэтому не смогла удержаться:

— А как он называется?

— Кизляк. Морщерогий.

— У него рога сморщенные? — мне стало по-настоящему интересно. Как бы я хотела завести у себя такого… кизляка.

— Не знаю. Не перебивай меня больше. Как только принцесса посмотрела на кизляка, ей сразу же захотелось улыбаться. Она протянула ручку, чтобы погладить его, но он испугался и убежал. Запомни, кизляки очень пугливы, но если ты напеваешь что-нибудь медленное и мелодичное, они тебя не боятся.

— И принцесса спела?

— Ну конечно, она ведь была очень умная.

— Как мама? А она тоже на Равенкло училась?

При упоминании мамы папино лицо исказилось.

— Да… Как мама… Я же просил тебя не перебивать!

— Прости, папочка. Больше не буду.

— То-то же. Принцесса спела морщерогому кизляку, и он несмело, неслышно ступая на своих бархатных лапках — у него очень мягкие лапки! — к ней подошел и потерся головой о ее ладошку…

— А она не поранилась?

— Чем?

— Рогами.

— Они же сморщенные!

— А! Ну давай дальше рассказывай… — почти потребовала я. Видно было, что папа обрадовался.

— Вот видишь, я все же умею рассказывать истории! Так вот, чем дольше принцесса проводила времени со своим новым другом, тем счастливее она становилась. Она снова посадила цветы…

Как замечательно! Я бы очень хотела, чтобы все было, как раньше — солнце светило ярко, а небо было голубым. Голубым, как мамины глаза.

— Я тоже хочу увидеть кизляка! — уверенно сказала я.

И хотя морщерогий кизляк, несмотря на все обещания, так и не пришел ко мне в гости, что-то неуловимо стало меняться. Например, мне снова захотелось…

— Купи мне краски! Хочу рисовать, чтобы не было так грустно, — потребовала я спустя пару дней. Папа удивился, но краски привез, и я увлеченно принялась за дело..

Птицы, цветы, бабочки… На крохотной кухне я не оставила поверхности, на которой не обитал бы кто-нибудь яркий, цветной и почти настоящий.

А на самом видном месте красовался зверек с двумя маленькими фиолетовыми ушами.

Мне определенно понравился результат, да и папе, по-видимому, тоже.

— Мир такой серый, папочка. Пусть он будет хоть немножечко ярче! — я улыбалась впервые за много месяцев.

В школе меня не любили, наверное, оттого, что люди не понимают и не принимают все, что хоть сколько-нибудь отличается от их привычного мировосприятия.

Рассудительные, рациональные равенкловцы ко мне давно уже привыкли, хотя поначалу недоумевали, как Шляпа могла принять такое решение.

Я и сама удивляюсь. Распределение мое, и правда, было необычным — дело в том, что Шляпа впала в истерику. Нет, я не вру, правда!

Сначала все было, как обычно. Как только профессор Макгонагалл нацепила мне на голову кусок старого фетра, раздался тихий голос.