Дева

Дядька кивнул и улыбнулся по-отцовски.

— Мы обещали вам чудо! — крикнул Хан, — Восхищайтесь же! Пречистая Дева во плоти!

Шатёр опал английской подарочной упаковкой. Под ним был помост, белая полотняная сень. На помосте стояла девушка в рубище, костлявая, но полногрудая, грязная и плешивая.

Она смотрела с испепеляющей ненавистью.

Люди отшатнулись. И, как по команде, потянулись к помосту единым живым организмом.

— Дева! Дева! — зашелестело сборище.

«Дьяволица», — подумал Федя.

Девка оскалилась. Вокруг её рта копошились паразиты, отчего казалось, что рот напомажен чёрным. Черви кишели на языке.

— Се будет ваш Иордан! — сказала она властно. — Крестись, Москва!

Федя побежал ещё до взрывов, и это спасло его. Никто, кроме Феди, бежать не собирался. Грохнули пороховые бочки, осколки изрешетили Ложкиных, цыгана Маринша, Старого Прокопа. Они умерли, мечтательно ухмыляясь. Но основной удар был направлен вниз. Завибрировал, опрокидывая людей, лёд, зазмеились трещины. Люди не пошелохнулись. Чиновники, ремесленники, купцы, воришки — все смотрели на помост, а Дева хохотала, и хохот был им прощением и утешением, и манной небесной.

Федя выковырял себя из толпы.

Споткнулся. Ледяной пол ходил ходуном, будто палуба корабля. Во льду раззевались дыры-рты, и река поедала людей. Под мутным стеклом зимы угадывались силуэты утопленников.

Крошечная фигурка ковыляла к Феде. Пашка, младший Шалабеев.

— Стой! — закричал Федя, балансируя. — Утонешь!

Карлик махнул топором.

— Ныряй! — прошипел он. — В Иордань ныряй, как Пречистая сказала.

Федя попытался обойти Пашку. Топор разрубил воздух в пяди от его уха. Мальчик откатился вправо, валенок оплескала студёная вода. Пальцы стиснули нож.

— Дева, дева! — повторяли люди и булькали, умирая. Кто-то полз на помост, кто-то барахтался в колкой кашице, в бурлящем супе. Но не за жизнь цеплялись они, а жаждали подольше любоваться Пречистой. Плыли по течению караваи, бублики, сайки. Хана расплющило ледяным блином.

— Ныряй! — сказал Пашка, замахиваясь.

Федя изловчился и ткнул ножом карлику в лицо, прямо в рот. Брызнула кровь. Пашка завертелся пьяной юлой, уставившись на подрагивающую рукоять. А Федя пересёк припай и взбирался к берегу.

«Открой, открой, открой», — скрежетало в черепной коробке. Саломея поджидала, напряжённая, как струна.

Река ловила людей, била их друг о друга, стаскивала к мосту, где тела слепливались.

— Дева, дева, — доносилось из этой искорёженной мясной дамбы.

Федя вскарабкался по прутьям клети.

— Ты чего удумал, дурак?

Пожилой полицейский смотрел осоловело то на беснующуюся Неглинную, то на мальчика. Вдруг, будто вспомнил что-то, плюнул и ушёл и тем искупил тяжкий грех, лежавший на его роду.

Федя отпер замок.

Саломея вылетела из клети, в считанные секунды преодолела расстояние до реки. Оседлала накренившуюся льдину. Замерла, решая, грациозно перепрыгнула на соседний блин, на мокрую спину утопленника, на льдину. В лунном свете тигрица переливалась чёрным и жёлтым.

— Ну же! — прошептал Федя, который понятия не имел, что произойдёт, достигни Саломея помоста.

Мертвецы отваливались от свай. Последним соскользнул Федин дядька.

Дьяволица смеялась, тряслась грудь под холстиной…. Она не успела вскрикнуть, лишь сощурилась изумлённо и недоверчиво, когда морда красавицы-Саломеи возникла над помостом. Тигрица прыгнула на Деву. Когти вспороли, оторвали колышущиеся груди. Капкан зубов сомкнулся, круша лицевые кости. Тигрица и её жертва упали с помоста в быстрые воды Неглинной, и ледяные плиты тут же похоронили их.

В реке вопили люди. Выжившие плыли к суше, кашляли на отмели. Карлики, будто очнувшись ото сна, протягивали им багры.

И хотя Федю не удерживали в балагане силой, всё, что он чувствовал сейчас — свободу, страшную, изнурительную, чрезмерную. Не ведая, как совладать с ней, Федя залез в клеть, свернулся клубочком и заплакал.

И то ли голова мальчика шла кругом, то ли Москва укачивала его с материнской нежностью.