Дифракция

— Прибор. Его нужно уничтожить. Он всхлипывает и стирает ладонью слезы. Продолжает говорить отрывисто, тяжело дыша и нервно сжимая кулаки: — Достаточно сбросить вниз… Там под лоджией… крыши гаражей… линзы разобьются… И все… Чтобы никто и никогда… Еще компьютер с записями и чертежами… Жека, разбей его. Сожги! Надо чтобы все… И никому… Холодно… Уже почти… Прошу тебя… Пожалуйста… Как холодно… Последние слова он произносит, задыхаясь. Его глаза выпучиваются, руки судорожно хватают воздух. Я вскакиваю из-за стола, кидаюсь к нему, чтобы поддержать. Что-то падает на пол с противным металлическим звоном. Краем глаза замечаю связку ключей от квартиры Самсона. Резко наклоняюсь, чтобы подобрать их, удерживая одной рукой его запястье. Ощущаю, как стремительно напряглись слабые мышцы на его тощей руке, а потом расслабились. Самсон тихо произносит: — Ну вот и все. Здесь. Как холо… … и валится на пол. Я накидываюсь на него сверху, пытаюсь нащупать пульс. Кричу что-то бармену, но тот и так уже все понял и разговаривает по мобильнику со службой спасения. Полчаса спустя Самсона грузят на носилки. Он жив, но находится в состоянии комы. Еду с врачами в клинику, долго ожидаю в приемной. Появляется доктор. Диагноз неутешительный: какие-то очень серьезные повреждения мозга. Доктор пребывает в недоумении — в его практике такой случай впервые. Томография и дополнительные диагностики показывают, что почти полностью отсутствует мозговая деятельность. Вот так: все тело функционирует более-менее стабильно, и мозг внутри черепа имеется, а вот разум практически полностью отсутствует. Только какая-то ничтожно малая активность наблюдается, да и та едва уловима приборами. Самсона временно подключают к аппарату искусственного жизнеобеспечения, но доктор вынужден поднять вопрос о дальнейшем развитии событий. Пациент, судя по всему, вынужден надолго, если не навсегда, превратиться в «живое дерево», а кто будет оплачивать расходы по дорогостоящему поддержанию жизнедеятельности? Судя по всему, у пациента отсутствует медицинская страховка, не обнаружены заинтересованные родственники или доверенные лица, а материальное состояние, судя по его внешнему виду, никак не сулит возможность своевременной оплаты всех расходов. И так далее, и тому подобное. Я заверяю, что все расходы я беру на себя и подписываю какие-то бумажки. Потом долго сижу в коридоре больницы, тупо уставившись в одну точку. Мы с Самсоном были друзьями давным-давно. Хорошими, добрыми друзьями. О которых говорят — не разлей вода. И мы думали, что дружба наша будет вечной и неразделимой. Но прошли годы. Закончилась магия школьных лет, нас раскидало в разные институты. Какое-то время мы еще продолжали дружить, встречаться. Потом я переехал в другой район, занялся карьерным ростом. Появилась семья. Пришел успех. А Самсон, мой старинный друг, все это время корпел над своими формулами, крутил зеркала и линзочки. Зачем, для чего? Медсестра говорит, что, быть может, мне лучше пойти отдохнуть, пообедать, отоспаться. Я устало киваю ей в ответ и выхожу из клиники. Останавливаю такси и называю адрес. Поднимаюсь на шестой этаж, достаю поющую скорбным звоном связку ключей. Отпираю замок, спрятанный в недрах старенькой, обитой потертым дерматином двери. В квартире витает отвратительный затхлый запах. Кругом разбросаны какие-то предметы: книги, обувь, коробки с быстроприготовимой едой, выпуклые и вогнутые линзы и маленькие зеркала разных диаметров. Никогда не застилаемая кровать завалена грудой грязных вещей. В углу на крошечном столике стоит компьютер в обшарпанном корпусе, рядом — допотопный монитор с выпуклым экраном. Это — подождет… Отпираю дверь на лоджию, выхожу на свежий воздух. Вдыхаю его полной грудью. И рассматриваю творение моего друга. Поблескивая мириадами оптических приспособлений, это странное сооружение размером с комод увенчано огромной трубой от телескопа, объектив которой направлен в кирпичную кладку стены. У другой стены высится башня из груды дешевых микроволновых печек, которые подключены к трем переноскам. Те, в свою очередь, собираются в один тройник, лежащий в комнате на полу, прямо под розеткой. Нужно лишь подойти и воткнуть вилку в розетку. Печки включатся и заурчат, облучая окрестности вредными волнами. А потом достаточно всего лишь взглянуть в окуляр хитроумного сооружения. Чтобы… Чтобы что? Чтобы убедиться в том, что воспаленное сознание Самсона придумало всю эту нелепую историю с потусторонними ходоками? И что на самом деле эта штуковина ни черта не работает? Что сквозь эту кирпичную стену на самом деле не видно никаких улиц? Да и никак не может быть видно… Что все это — оптические иллюзии, погрешность эксперимента, фантазии больного организма? Или лучше не смотреть самому, мало ли что… Вызвать специалистов — пусть разбираются. Так что ли? Несколько секунд я колеблюсь. А потом делаю свой выбор. Пока творение моего гениального друга, сверкая и отбрасывая тысячи разноцветных бликов, бесконечно долго несется к гаражной крыше, я вспоминаю печальное лицо Самсона. И, чувствуя слезы на глазах, улыбаюсь. Я буду ждать. Покуда есть даже та ничтожно малая активность, едва фиксируемая аппаратурой, крепка еще надежда на то, что он сумеет возвратиться.