В общественной жизни Дмитрий был успешно развивающимся бизнесменом, в личной у него тоже был полный комплект: жена Уна, любовница Дуала и две сабы, Трея и Куадра. Имена вообще-то условные, только красота настоящая у всей великолепной четвёрки.
14 мин, 33 сек 1126
— Не загадывай далеко вперёд. Кто за тебя подписал прошение об амнистии — офисная секретарша или кто-то из дам особого рода? Ах, ты сам под нажимом адвоката? Вот оно и то-то.
Настойчивое «Т» вбухивалось в напрягшийся мозг, словно алая буква Натаниэля Готорна. Во мне твоя печаль, на мне твоя печать.
Но любая печаль склонна испаряться, любая печать рано или поздно стукает в сургучную блямбу на гербовой бумаге.
Финальная картина.
Рано утром, ещё до завтрака — ибо процедуру нелишне производить на пустой желудок — в камеру Димона вваливается куча-мала траурного народу. Начальник тюрьмы с добродушной миной, адвокат с мрачной, прокурор с безразличной плюс незнакомая троица вообще с никакой.
— Господин Калашников, апелляция отклонена, — вещает адвокат.
— Настало время Последнего События, — вздыхает прокурор.
Под диафрагмой тихонько ёкает, сердце, по детскому выражению, «подплывает кровью» — мягкая такая волна, как на Чёрном море.
— Ну и слава Богу, а то мне едва не пришлось дожидаться, — говорит Димон в стиле короля Луи Каторза и протягивает сомкнутые в запястьях руки тому из троицы, что кажется посимпатичней.
— Ковать не велено, — шепчет тот.
— Вы же не собираетесь брыкаться?
— Нет, — отвечает Димон, — разве что отлить. Тогда я прямо здесь, ладно? Вы — отвернитесь, пожалуй.
— Даю добро. Через наш модернизированный унитаз мудрено просочиться, — философствует начальник тюрьмы.
— Это вам не плакат с Марлин Мурло.
Минуту спустя компания солидно течёт из камеры и начинает мерное движение по коридорам, которое прерывается в подобии тесного футляра. Казнящегося сажают на табурет. Пока подручный исполнителя скоблит ему затылок национальной бритвой и маникюрными ножницами срезает воротничок парадной рубашки, сам исполнитель, старец в благопристойных сединах, любезно спрашивает:
— Кофе, сигарету?
— Сигарета в данном случае не тот экстрим. Если никого этим не задержу, — кофе, — с той же мерой учтивости отвечает Димон.
— Латте, глясе, капучино, американо, экспрессо, по-турецки?
— Просто чёрный и горячий.
И не торопясь прихлёбывает живой огонь, с наслаждением чувствуя, как на нёбе вспухают желеобразные волдыри.
Всё описано и расписано до него лучшими мастерами прозы. Виктор Гюго, Фернан Мейссонье, тот же Набоков… Когда Дмитрия поднимают с сиденья и ведут, палач подхватывает его под локоток:
— Осторожно, ступенька.
«Шалишь, — думает Димон, — знаем от мастера Фернана. Это чтобы я Главного Орудия не увидел и не испугался».
И старается не глядеть под ноги, только вперёд.
Но там и в самом деле ступенька, вот гадина какая! Он спотыкается и едва не падает — его придерживают за талию, как в туре вальса.
— Вниз по лестнице, ведущей вверх, — цитирует его спутник имя очередной книги.
— Старый олух и в самом деле потребовал, чтобы её укрепили на лестничном марше, — бормочут сзади.
— Или помосте. Где мы ему возьмём при отсутствии публичности? Пришлось в сквере для цивильной обслуги.
Распахивается последняя дверь. В конце запутанного как головоломка туннеля зажигается горний свет мощью в тысячу ватт. Лазурь, лазурь, лазурь Малларме!
Нет, это что-то вроде потешной горки, оттого и покрашено весёленьким. Хмурое утро, милая Ада — эротиада, тории перед кумирней. Гигантская тёмно-красная рама во всё небо, косой треугольный нож ловит уходящие тени минувшего дня. Александр Блок или в самом деле утренний вечер?
Димон отстраняет всех провожатых, кроме самого главного:
— Сам.
Вздымает себя по ступеням. Прислоняется к доске гигантских качелей, та падает, ошейник мазохиста роняет ему на шею деревянную половину небесного пароля.
Стремительно, как кровь из горла, истекают заёмные цитаты.
— Да, это воистину ты, — жарко шепчет Димон.
— Моя Дама.
И стапятидесятисполовинойкилограммовое лезвие, срываясь с офигеннокрутойичёртпоберикаковской высоты, трогает его плоть мимолётно, легко и горячо, словно поцелуй возлюбленной.
Или смачный плевок в корзину Бога.
Остаётся рассказать немногое. Четвёрка дам сплотилась вокруг пустоты, которая образовалась по смерти финансового босса. Так сказать, все каракурты — в один банк. Уна, закончив свои курсы, взяла мужнино дело в бестрепетные руки — как она говорит, ради наследника. Получается у неё отлично: талантливая бизнес-миледи. Красавец мальчишка, копия бедной Адочки, родился через десять с половиной месяцев после казни Дмитрия. По Наполеоновскому Кодексу, прибывшему в страну вместе с гильотиной, этого достаточно, чтобы писать его законным сыном ушедшего. Тигран Дмитриевич. Уна чувствует некоторую вину перед покойником, который виртуозно её выгородил; оттого Трея, Куадра и их лечебные девайсы — желанные гости в доме. Дуала и вообще занимается культурным самообразованием Тигрика, Уны и заодно Карена Левоновича. Ибо свято место не бывает песто.
Настойчивое «Т» вбухивалось в напрягшийся мозг, словно алая буква Натаниэля Готорна. Во мне твоя печаль, на мне твоя печать.
Но любая печаль склонна испаряться, любая печать рано или поздно стукает в сургучную блямбу на гербовой бумаге.
Финальная картина.
Рано утром, ещё до завтрака — ибо процедуру нелишне производить на пустой желудок — в камеру Димона вваливается куча-мала траурного народу. Начальник тюрьмы с добродушной миной, адвокат с мрачной, прокурор с безразличной плюс незнакомая троица вообще с никакой.
— Господин Калашников, апелляция отклонена, — вещает адвокат.
— Настало время Последнего События, — вздыхает прокурор.
Под диафрагмой тихонько ёкает, сердце, по детскому выражению, «подплывает кровью» — мягкая такая волна, как на Чёрном море.
— Ну и слава Богу, а то мне едва не пришлось дожидаться, — говорит Димон в стиле короля Луи Каторза и протягивает сомкнутые в запястьях руки тому из троицы, что кажется посимпатичней.
— Ковать не велено, — шепчет тот.
— Вы же не собираетесь брыкаться?
— Нет, — отвечает Димон, — разве что отлить. Тогда я прямо здесь, ладно? Вы — отвернитесь, пожалуй.
— Даю добро. Через наш модернизированный унитаз мудрено просочиться, — философствует начальник тюрьмы.
— Это вам не плакат с Марлин Мурло.
Минуту спустя компания солидно течёт из камеры и начинает мерное движение по коридорам, которое прерывается в подобии тесного футляра. Казнящегося сажают на табурет. Пока подручный исполнителя скоблит ему затылок национальной бритвой и маникюрными ножницами срезает воротничок парадной рубашки, сам исполнитель, старец в благопристойных сединах, любезно спрашивает:
— Кофе, сигарету?
— Сигарета в данном случае не тот экстрим. Если никого этим не задержу, — кофе, — с той же мерой учтивости отвечает Димон.
— Латте, глясе, капучино, американо, экспрессо, по-турецки?
— Просто чёрный и горячий.
И не торопясь прихлёбывает живой огонь, с наслаждением чувствуя, как на нёбе вспухают желеобразные волдыри.
Всё описано и расписано до него лучшими мастерами прозы. Виктор Гюго, Фернан Мейссонье, тот же Набоков… Когда Дмитрия поднимают с сиденья и ведут, палач подхватывает его под локоток:
— Осторожно, ступенька.
«Шалишь, — думает Димон, — знаем от мастера Фернана. Это чтобы я Главного Орудия не увидел и не испугался».
И старается не глядеть под ноги, только вперёд.
Но там и в самом деле ступенька, вот гадина какая! Он спотыкается и едва не падает — его придерживают за талию, как в туре вальса.
— Вниз по лестнице, ведущей вверх, — цитирует его спутник имя очередной книги.
— Старый олух и в самом деле потребовал, чтобы её укрепили на лестничном марше, — бормочут сзади.
— Или помосте. Где мы ему возьмём при отсутствии публичности? Пришлось в сквере для цивильной обслуги.
Распахивается последняя дверь. В конце запутанного как головоломка туннеля зажигается горний свет мощью в тысячу ватт. Лазурь, лазурь, лазурь Малларме!
Нет, это что-то вроде потешной горки, оттого и покрашено весёленьким. Хмурое утро, милая Ада — эротиада, тории перед кумирней. Гигантская тёмно-красная рама во всё небо, косой треугольный нож ловит уходящие тени минувшего дня. Александр Блок или в самом деле утренний вечер?
Димон отстраняет всех провожатых, кроме самого главного:
— Сам.
Вздымает себя по ступеням. Прислоняется к доске гигантских качелей, та падает, ошейник мазохиста роняет ему на шею деревянную половину небесного пароля.
Стремительно, как кровь из горла, истекают заёмные цитаты.
— Да, это воистину ты, — жарко шепчет Димон.
— Моя Дама.
И стапятидесятисполовинойкилограммовое лезвие, срываясь с офигеннокрутойичёртпоберикаковской высоты, трогает его плоть мимолётно, легко и горячо, словно поцелуй возлюбленной.
Или смачный плевок в корзину Бога.
Остаётся рассказать немногое. Четвёрка дам сплотилась вокруг пустоты, которая образовалась по смерти финансового босса. Так сказать, все каракурты — в один банк. Уна, закончив свои курсы, взяла мужнино дело в бестрепетные руки — как она говорит, ради наследника. Получается у неё отлично: талантливая бизнес-миледи. Красавец мальчишка, копия бедной Адочки, родился через десять с половиной месяцев после казни Дмитрия. По Наполеоновскому Кодексу, прибывшему в страну вместе с гильотиной, этого достаточно, чтобы писать его законным сыном ушедшего. Тигран Дмитриевич. Уна чувствует некоторую вину перед покойником, который виртуозно её выгородил; оттого Трея, Куадра и их лечебные девайсы — желанные гости в доме. Дуала и вообще занимается культурным самообразованием Тигрика, Уны и заодно Карена Левоновича. Ибо свято место не бывает песто.
Страница 4 из 5
