Фандом: Гарри Поттер. О добровольном, отчаянном и безответном.
8 мин, 29 сек 10132
Ты свободна во всем — от выбора цвета туфель до выбора спутника жизни.
Над тобой не довлеют обстоятельства, нормы, законы, правила. Ты не подвластна ни министру, ни королю. Ни скучным родственникам, ни распутным подругам.
Когда ты входишь в зал — все перешёптываются.
И я завидую тому, насколько тебе наплевать.
У тебя нет богатств, нет связей, нет врождённой красоты, но ты всё равно счастливей меня.
Ты счастливей хотя бы потому, что идешь на министерском приёме под руку с любимым мужчиной в самой простой мантии, которую едва ли можно назвать изысканной — и тебе всё равно. Ты счастливей, потому что смеёшься во весь голос тогда, когда этого хочешь. Ты в стократ счастливей меня ещё и потому, что можешь обнимать другого мужчину у всех на глазах, не боясь быть уличённой в недостойном поведении.
Я одновременно ненавижу тебя и завидую.
Завидую — потому что твой мужчина смотрит только в твою сторону. И ненавижу — потому что мой смотрит в ту же.
Очередная клякса на листе пергамента — как дань традиции. Ни дня без клякс, ни пальца без чернил.
Я только улыбаюсь, вспоминая, как ты всегда смеялся над моей неуклюжестью.
Ты говорил: «Грейнджер, на твоем фоне даже мантикора будет выглядеть балериной».
Ты говорил: «Грейнджер, тебе пора выдумать пальцеустойчивые чернила».
Ты говорил: «Грейнджер, не смеши портреты моих родственников, с этим начесом ты похожа на банши».
А я продолжала сбивать на ходу стеллажи, пачкать руки и применять это якобы укладывающее заклинание, потому что это было единственное, что вызывало у тебя улыбку тогда.
Конечно, сейчас это всё абсолютно бессмысленно, у тебя семья, ты почти всегда улыбаешься, а я давно обрезала волосы и перестала спотыкаться на ровном месте. Но вот от чернильной зависимости никак не избавлюсь. Есть в этом что-то щемяще-тоскливое, трепетно-нежное, бережно хранимое ощущение твоих пальцев, стирающих эти пятна с моих рук.
Это было двадцать лет назад, а я до сих пор внутренне содрогаюсь, замечая очередной след от чернил на коже.
Нет, тебе это больше не требуется — ты спокоен и умиротворен. Ты успешен, влиятелен и благодушен.
Но ты больше не счастлив.
Не так, как тогда.
Рон замечает, как я резко отворачиваюсь, стоит нам с тобой оказаться в поле зрения друг друга. Он видит перемены, происходящие со мной, после таких вот столкновений. Всматривается в покрасневшие на утро глаза, шмыгающий нос, дрожащие руки.
Он всё понимает и всегда делает вид, что ничего не произошло. Просто несколько следующих дней он полностью берет на себя все заботы по дому и с детьми, выгуливает нашу собаку, привозит с другого конца маггловского Лондона мои любимые пирожные и молча ждет, когда приступ моей тоски пройдет.
Рональд понимает, что я тоскую по прошлому, по силе и новизне чувств, по запретности ощущений. Понимает, что никогда в жизни я не променяю его ни на кого другого. Просто иногда мне хочется вернуться вспять, чтобы, ничего не меняя, заново пережить тот послевоенный год.
У меня лучший на свете муж, и я всю жизнь буду благодарить того мерзкого тролля за нашу встречу.
Иногда мне кажется, что она меня не любит. Иногда.
Это случается настолько редко, что за двадцать лет совместной жизни я могу пересчитать эти случаи на пальцах одной руки. Той, на которой у меня вот уже как три года нет двух пальцев.
Понимаешь, Малфой, есть такая вещь, как молодость — и ей простительно очень многое.
Даже связь с таким, как ты.
Приблизительно раз в пять-семь лет, после очередной вашей случайной встречи, Гермиона впадает в глубочайшее уныние. Почти апатию. Почти анабиоз (да, это она научила меня этому слову, но мы ведь на то и люди, чтобы учиться чему-то новому каждый день).
Она перестаёт есть, спать, читать и разговаривать. Ходит с неделю сомнамбулой (помним про новое каждый день) по дому, смотрит пустым взглядом, часами сидит в ванной. В такие моменты она не здесь.
Я знаю, что в эти страшные для нашей семьи дни она находится там, с тобой, под руинами Хогвартса в день последней битвы. Она заново переживает страх и отчаяние, поглотившее вас обоих тогда. Считает часы и минуты до освобождения, понимая, что шансов почти нет.
Это был тайный проход, которого не существовало даже на карте мародеров, не то чтобы он был на планах кабинетов школы. И если бы не портрет Дамблдора…
Мы нашли вас спустя семь дней — бледных, исцарапанных и перепачканных. Лежащих без сознания в груде обломков, но всё ещё держащихся за руки.
Мы с таким трудом расцепили вас, Малфой, уже тогда чувствуя неладное. Но когда на ваших ладонях обнаружились одинаковые порезы — я окончательно убедился, что это навсегда.
Может быть, мы не настолько свято придерживаемся правил и обычаев чистокровных семей, как другие, но на тот момент я уже достаточно знал о способах введения в род и перемещения жизненных сил от одного его члена к другому. А когда увидел ещё и расписанные кровью окружающие вас обломки…
Над тобой не довлеют обстоятельства, нормы, законы, правила. Ты не подвластна ни министру, ни королю. Ни скучным родственникам, ни распутным подругам.
Когда ты входишь в зал — все перешёптываются.
И я завидую тому, насколько тебе наплевать.
У тебя нет богатств, нет связей, нет врождённой красоты, но ты всё равно счастливей меня.
Ты счастливей хотя бы потому, что идешь на министерском приёме под руку с любимым мужчиной в самой простой мантии, которую едва ли можно назвать изысканной — и тебе всё равно. Ты счастливей, потому что смеёшься во весь голос тогда, когда этого хочешь. Ты в стократ счастливей меня ещё и потому, что можешь обнимать другого мужчину у всех на глазах, не боясь быть уличённой в недостойном поведении.
Я одновременно ненавижу тебя и завидую.
Завидую — потому что твой мужчина смотрит только в твою сторону. И ненавижу — потому что мой смотрит в ту же.
Гермиона. Жалость
ГЕРМИОНАОчередная клякса на листе пергамента — как дань традиции. Ни дня без клякс, ни пальца без чернил.
Я только улыбаюсь, вспоминая, как ты всегда смеялся над моей неуклюжестью.
Ты говорил: «Грейнджер, на твоем фоне даже мантикора будет выглядеть балериной».
Ты говорил: «Грейнджер, тебе пора выдумать пальцеустойчивые чернила».
Ты говорил: «Грейнджер, не смеши портреты моих родственников, с этим начесом ты похожа на банши».
А я продолжала сбивать на ходу стеллажи, пачкать руки и применять это якобы укладывающее заклинание, потому что это было единственное, что вызывало у тебя улыбку тогда.
Конечно, сейчас это всё абсолютно бессмысленно, у тебя семья, ты почти всегда улыбаешься, а я давно обрезала волосы и перестала спотыкаться на ровном месте. Но вот от чернильной зависимости никак не избавлюсь. Есть в этом что-то щемяще-тоскливое, трепетно-нежное, бережно хранимое ощущение твоих пальцев, стирающих эти пятна с моих рук.
Это было двадцать лет назад, а я до сих пор внутренне содрогаюсь, замечая очередной след от чернил на коже.
Нет, тебе это больше не требуется — ты спокоен и умиротворен. Ты успешен, влиятелен и благодушен.
Но ты больше не счастлив.
Не так, как тогда.
Рон замечает, как я резко отворачиваюсь, стоит нам с тобой оказаться в поле зрения друг друга. Он видит перемены, происходящие со мной, после таких вот столкновений. Всматривается в покрасневшие на утро глаза, шмыгающий нос, дрожащие руки.
Он всё понимает и всегда делает вид, что ничего не произошло. Просто несколько следующих дней он полностью берет на себя все заботы по дому и с детьми, выгуливает нашу собаку, привозит с другого конца маггловского Лондона мои любимые пирожные и молча ждет, когда приступ моей тоски пройдет.
Рональд понимает, что я тоскую по прошлому, по силе и новизне чувств, по запретности ощущений. Понимает, что никогда в жизни я не променяю его ни на кого другого. Просто иногда мне хочется вернуться вспять, чтобы, ничего не меняя, заново пережить тот послевоенный год.
У меня лучший на свете муж, и я всю жизнь буду благодарить того мерзкого тролля за нашу встречу.
Рон. Снисхождение
РОНАЛЬДИногда мне кажется, что она меня не любит. Иногда.
Это случается настолько редко, что за двадцать лет совместной жизни я могу пересчитать эти случаи на пальцах одной руки. Той, на которой у меня вот уже как три года нет двух пальцев.
Понимаешь, Малфой, есть такая вещь, как молодость — и ей простительно очень многое.
Даже связь с таким, как ты.
Приблизительно раз в пять-семь лет, после очередной вашей случайной встречи, Гермиона впадает в глубочайшее уныние. Почти апатию. Почти анабиоз (да, это она научила меня этому слову, но мы ведь на то и люди, чтобы учиться чему-то новому каждый день).
Она перестаёт есть, спать, читать и разговаривать. Ходит с неделю сомнамбулой (помним про новое каждый день) по дому, смотрит пустым взглядом, часами сидит в ванной. В такие моменты она не здесь.
Я знаю, что в эти страшные для нашей семьи дни она находится там, с тобой, под руинами Хогвартса в день последней битвы. Она заново переживает страх и отчаяние, поглотившее вас обоих тогда. Считает часы и минуты до освобождения, понимая, что шансов почти нет.
Это был тайный проход, которого не существовало даже на карте мародеров, не то чтобы он был на планах кабинетов школы. И если бы не портрет Дамблдора…
Мы нашли вас спустя семь дней — бледных, исцарапанных и перепачканных. Лежащих без сознания в груде обломков, но всё ещё держащихся за руки.
Мы с таким трудом расцепили вас, Малфой, уже тогда чувствуя неладное. Но когда на ваших ладонях обнаружились одинаковые порезы — я окончательно убедился, что это навсегда.
Может быть, мы не настолько свято придерживаемся правил и обычаев чистокровных семей, как другие, но на тот момент я уже достаточно знал о способах введения в род и перемещения жизненных сил от одного его члена к другому. А когда увидел ещё и расписанные кровью окружающие вас обломки…
Страница 2 из 3
