Дом на болоте

— Яшка, как бес вселился, обнял болотницу и давай хороводить. Кричит, был бобылём, а тут невесту Леший подсунул. И вижу я дочку, идёт к нам по тропке. А болотница… она глаза открыла. Клянусь, зенки свои белые открыла и посмотрела на Машу. Доченька моя сознания лишилась, и речи тоже. Стёпка умер. А Хромов… он на болотной девке помешался. Городит, что у неё в услужении, что оживёт она и будет властвовать лесами и болотами, а он при ней женихом. Ростовцева запугал, выжил из усадьбы. И про Машеньку говорил…

— Что? — воскликнул Топчиев, — Что говорил?

— Что приглянулась Маша болотнице. И рано или поздно болотница её позовёт…

— Позовёт, значит!

Родион обувал валенки. Мышцы деревенели от злости и страха за девушку, но сердце стучало ровно. Дед его с таким стуком на османов шёл.

— За мной, — приказал коротко. Хромов повиновался.

Вьюга слепила, опаляла, белой великаншей бродила за кривым частоколом леса. Деревья ломались и падали в топь. Юркие тени плясали на парубке, словно анчутки, болотницы, роговые и прочие отпрыски одноглазого Лиха, кутили, разбуженные залпом.

Из-за мельтешения снежной крупы казалось, что усадьба ворочается в темноте. Окно слева от портика горело зыбким болотным огоньком.

— В гости, таким манером, пожаловали? — справился чёрный силуэт у цокольной аркады.

— Где она? — выкрикнул Хромов и взвесил прихваченный по дороге топорик. — Где Маша, гад?

— Эх, Иван-Иван, — укорил Шипинин. — На друга бранишься.

Он усмехнулся хищно.

— Гостей нынче будет пруд-пруди. Я таким манером знак подал, пригласил. Владычица нынче рождается.

— Прекратите! — вступил в разговор Родион. Он торопился, внутренне опасаясь, что безумие конюха может быть заразительным. Тени лезли из колодца, ползали по фасаду усадьбы… — Где Маша?

— В покоях помещичьих, — лукаво ответил Шипинин. — Короновать её, голубушку, будут.

— О чём вы, чёрт вас дери?

— Ну как же? Марья Ивановна мамой сегодня станет. Кукушка, как откопали мы её, Машу приглядела. Яйцо ей дала — высиживай. Яйцо во рту носится, оттого молчала она. Шесть годков таким манером на высиживание ушло. Я пока гнездо устраивал, как велела Владычица.

— Довольно, — отрубил Родион и ринулся к дверям усадьбы. Хромов не отставал.

— Галопом, лошадки! — хохотал безумец.

Массивные двери распахнулись под напором. Мужчины не сразу поняли, что видят. Всё пространство до широкой лестницы занимали простыни. Они висели на бельевых верёвках и образовывали подобие лабиринта. Паутина бечёвки оплела каминную залу, спускались с балок перекрытий верёвочные струны и на них поодиночке и гроздьями болтались волшебные фонари. Иные стояли на стульях в секциях лабиринта, десятки фонариков. Промозглый, пахнущий гнилью сквозняк колыхал ткань, раскачивал фантаскопы. В закутах усадьбы перешёптывалась тьма. Слабый, мерцающий свет струился со второго этажа, и Топчиев устремился к нему напролом, сквозь податливые стенки лабиринта, цепляя фонари и ныряя под бельё. Ткань влажно трогала лицо.

Он преодолел преграды, взбежал по лестнице. К светящемуся дверному проёму, к тошнотворному запаху разложения и могилы.

Комната была просторной, но втрое сузилась с тех пор, как отшельник свил здесь гнездо. Слой грязи покрывал стены, пол, потолок. Годы свозил сюда конюх болотную землицу. Мебель, вмурованная в бурую толщу, канделябры, утонувшие в сводах норы. Комната чавкала и капала комьями тины. Стены шевелились отслаивающимися ломтями грязи, извивающимися червями, корешками.

Свечные язычки походили на болотных духов; свечи-монашки и толстые огарки из ребячьего сала были натыканы по периметру норы. А в центре, сгорбившаяся, спиной к мужчинам, восседала девушка с куклою в руках.

Топчиев смотрел ошарашенно на позвонки под нежной кожей, лопатки, ямочки на пояснице и темнеющую меж ягодиц впадину.

Машенька, абсолютно голая, беззащитная, в этом зловещем логове.

Он шагнул к ней и застыл.

Не куклу, а мумию сжимала девушка, бережно, как младенца. Высохший до трухи чёрный трупик. Низко склонившись, она касалась рдяными губами уродливой обезьяньей морды, целовала… нет! Ела, причащалась, обгладывала тлен и с аппетитом прожёвывала.

Глухо вскрикнул Хромов, обронил топор.

Полусъеденная мумия шлёпнулась в месиво. Маша начала разгибаться, одновременно поворачиваясь к гостям. Она поднималась, выше и выше, будто была на ходулях, и упёрлась в потолок рогами. Витые рожки росли под волосами и стелились над черепом к затылку. Ничуть не смущаясь, она предстала перед мужчинами. Руки разведены и тело окутано молочной дымкой. Затуманенный взор Родиона скользнул по маленьким грудкам, хрупким рёбрам, округлому девичьему животу и выпуклой кости лобка. Куда непристойнее наготы были ноги её, ниже колен превращающиеся в мясистые лапы, попирающие хлябь раздвоенными копытами.

Завизжав истошно, бросился прочь отец. Визг растормошил Топчиева, он вылетел из норы, на лестницу, подальше от этого существа.