В нашей с вами жизни есть, и не стоит этого отрицать, место для анормальностей, которые всесильная наука не способна объяснить. И знаете что? Я уже не раз сам себя спрашивал, а нужно ли мне понимание случившегося со мной? И забавно, ведь мне это совершенно безразлично! Как вам такое нравится? Впрочем, не буду распыляться сам, и распылять ваше внимание бессмысленными размышлениями.
Добавить в моё избранное
8 мин, 7 сек 10046
Мне было шестнадцать лет, и я, так скажем, был не самого светлого ума, словом, я сбежал из дома. Обжился в заранее подсмотренном домишке брошенного села. Ну а что? Рядом река, а с собой я прихватил какие-никакие снасти, в общем, с голоду не помер. Время было жаркое, летнее, топить не было нужды. В домишке был старый диван, ну а я что? Я не притязателен. Так и жил, рыбачил, купался, ходил в лес дремучий да собирал знакомые ягоды с грибами. Отходил понемногу, потихоньку, от всей той мерзости окружавшей меня в родительском доме.
Знаете, небось, жизнь — та ещё чертовка! Стоило только привыкнуть к спокойной размеренности той жизни, как в мою дверь постучала беда. Постучалась да не успокоилась, не удовлетворилась она только этим!
Если быть кратким, то вначале меня посетила бессонница. Сложно получалось засыпать, а из сна меня вытаскивала чья-то костлявая рука. Просыпался я в холодном поту с чувством тревоги, при этом самой кожей ощущал кого-то находящегося рядом и терпеливо наблюдавшего за мной. Само собой я был совершенно один, но сердце, оно настойчиво беспокоилось, не желало успокаиваться.
Так я просыпался несколько ночей к ряду, при этих пробуждениях беспокойство во мне возрастало, спать получалось всё меньше и меньше. К сожалению, эта напасть сказалась и на дневном образе жизни; я был сонной мухой; голова неустанно гудела, глаза слезились; при попытках уснуть днём в глазах возникали рези, а головная боль заставляла стонать; сон ни разу так и не посетил меня в дневное время.
В те не славные для себя дни я ощущал себя случайно забытым ребёнком. И эти ощущения, они оживили давно затерявшиеся в пыли времени воспоминания, простое наличие которых не особо меня радовало. Да, я действительно вспомнил, что однажды потерялся где-то. Хныкал, звал маму да папу, а люди, толпы людей лишь шарахались от оборванца как от болеющего новым штаммом. Потерю заметили и я, само собой, нашелся, правда, воссоединение с семьёй было сопряжено с болью и криками.
Лихорадочные мысли, порождённые воспалённым мозгом, ворочали те далёкие воспоминания, точно желая за что-то уцепиться. И уцепилось всё же внимание моё, крепко так, цепко. Избавление мне виделось так близко, и оно манило меня, даже измученный разум сдался и умолк. Возможность воссоединения со сном мне виделась в слезах, криках, боли. И я с упорством дурака выбивал из себя сознание, надеясь если не уснуть, то хотя бы в беспамятстве забыться. К великому моему огорчению я и тут не добился успеха, лишь обеспечил себя несколькими серьёзного вида рваными ранами. Слишком поздно посетила меня мысль суицидальная, я попросту был не в силах даже на ноги встать. На локтях дополз до дома и, прислонившись спиной к двери, бесцельно смотрел на облака.
И постепенно завечерело, небо покрылось, как поле ромашками по весне, белыми звёздами. Звуки вокруг изменялись, не умолкая и на миг. Когда вовсе стемнело, где-то вдалеке послышался одинокий писк, он привлёк моё внимание. Сам не знаю, почему я прислушивался к нему. Мне запомнилось, как сразу несколько пищащих созданий присоединилось к солисту. Вскоре этот хор своим фальшивым песнопением вытеснил все прочие звуки. Всё это многоголосье, которое говоря откровенно, резало слух, приближалось ко мне, а я даже в не силах был пошевелиться.
Засыпающий разум вяло требовал меня зайти в дом, но ни руки, ни ноги не слушались меня. Нараставшая тревога и безрезультативность всех моих попыток привести конечности в движения довели меня до того, что я стал абсолютно безразличен. Беспокойство, страх, тревога? Ха, да я весь ваш! И будь что будет, мне уже всё равно!
И ведь, правда, я считал, что буду ко всему равнодушен, но сердце затрепыхалось, когда не смолкающий вой оказался совсем рядом. Следом дрогнула и моя решимость, которая прежде, не оглядываясь на дрогнувшее сердце, упорно продолжала твердить «мне всё равно!». И это дело не мудреное, когда на тебя несётся живой поток махоньких и мохнатых тушек. Крысы споро прогрызали мою одежду, самые шустрые уже грызли мои открытые руки. Было, так скажем, немного неприятно. От этого немного я заливался криком. Один особо сообразительный грызун полез мне в рот, а я, как-то не подумав о гигиене, что очень прискорбно, выместил свою боль на пушистике. И стоило мне выплюнуть изо рта вытянутую мордашку, как кто-то ухватил меня костлявой рукой за грудки и с силой вытащил, словно из под воды.
Не знаю из-за чего, но я заходился кашлям, непроизвольно ухватившись за грудь руками, в голове гудело, а сердце билось в припадке. Где-то среди переполоха мыслей была тревога и неосознанное сознанием понимание того, что пора бы уходить с порога в дом, да запереть за собой дверь, чтоб наверняка. Помогая руками, встал на ноги, и исполнил эту задумку, сдерживая позывы желудка.
Раскачиваясь от слабости как маятник, доковылял до дивана и просто плюхнулся лицом вниз, не желая даже двигаться. Перевернуться всё же пришлось, и это сделать меня принудил далёкий лай своры собак.
Знаете, небось, жизнь — та ещё чертовка! Стоило только привыкнуть к спокойной размеренности той жизни, как в мою дверь постучала беда. Постучалась да не успокоилась, не удовлетворилась она только этим!
Если быть кратким, то вначале меня посетила бессонница. Сложно получалось засыпать, а из сна меня вытаскивала чья-то костлявая рука. Просыпался я в холодном поту с чувством тревоги, при этом самой кожей ощущал кого-то находящегося рядом и терпеливо наблюдавшего за мной. Само собой я был совершенно один, но сердце, оно настойчиво беспокоилось, не желало успокаиваться.
Так я просыпался несколько ночей к ряду, при этих пробуждениях беспокойство во мне возрастало, спать получалось всё меньше и меньше. К сожалению, эта напасть сказалась и на дневном образе жизни; я был сонной мухой; голова неустанно гудела, глаза слезились; при попытках уснуть днём в глазах возникали рези, а головная боль заставляла стонать; сон ни разу так и не посетил меня в дневное время.
В те не славные для себя дни я ощущал себя случайно забытым ребёнком. И эти ощущения, они оживили давно затерявшиеся в пыли времени воспоминания, простое наличие которых не особо меня радовало. Да, я действительно вспомнил, что однажды потерялся где-то. Хныкал, звал маму да папу, а люди, толпы людей лишь шарахались от оборванца как от болеющего новым штаммом. Потерю заметили и я, само собой, нашелся, правда, воссоединение с семьёй было сопряжено с болью и криками.
Лихорадочные мысли, порождённые воспалённым мозгом, ворочали те далёкие воспоминания, точно желая за что-то уцепиться. И уцепилось всё же внимание моё, крепко так, цепко. Избавление мне виделось так близко, и оно манило меня, даже измученный разум сдался и умолк. Возможность воссоединения со сном мне виделась в слезах, криках, боли. И я с упорством дурака выбивал из себя сознание, надеясь если не уснуть, то хотя бы в беспамятстве забыться. К великому моему огорчению я и тут не добился успеха, лишь обеспечил себя несколькими серьёзного вида рваными ранами. Слишком поздно посетила меня мысль суицидальная, я попросту был не в силах даже на ноги встать. На локтях дополз до дома и, прислонившись спиной к двери, бесцельно смотрел на облака.
И постепенно завечерело, небо покрылось, как поле ромашками по весне, белыми звёздами. Звуки вокруг изменялись, не умолкая и на миг. Когда вовсе стемнело, где-то вдалеке послышался одинокий писк, он привлёк моё внимание. Сам не знаю, почему я прислушивался к нему. Мне запомнилось, как сразу несколько пищащих созданий присоединилось к солисту. Вскоре этот хор своим фальшивым песнопением вытеснил все прочие звуки. Всё это многоголосье, которое говоря откровенно, резало слух, приближалось ко мне, а я даже в не силах был пошевелиться.
Засыпающий разум вяло требовал меня зайти в дом, но ни руки, ни ноги не слушались меня. Нараставшая тревога и безрезультативность всех моих попыток привести конечности в движения довели меня до того, что я стал абсолютно безразличен. Беспокойство, страх, тревога? Ха, да я весь ваш! И будь что будет, мне уже всё равно!
И ведь, правда, я считал, что буду ко всему равнодушен, но сердце затрепыхалось, когда не смолкающий вой оказался совсем рядом. Следом дрогнула и моя решимость, которая прежде, не оглядываясь на дрогнувшее сердце, упорно продолжала твердить «мне всё равно!». И это дело не мудреное, когда на тебя несётся живой поток махоньких и мохнатых тушек. Крысы споро прогрызали мою одежду, самые шустрые уже грызли мои открытые руки. Было, так скажем, немного неприятно. От этого немного я заливался криком. Один особо сообразительный грызун полез мне в рот, а я, как-то не подумав о гигиене, что очень прискорбно, выместил свою боль на пушистике. И стоило мне выплюнуть изо рта вытянутую мордашку, как кто-то ухватил меня костлявой рукой за грудки и с силой вытащил, словно из под воды.
Не знаю из-за чего, но я заходился кашлям, непроизвольно ухватившись за грудь руками, в голове гудело, а сердце билось в припадке. Где-то среди переполоха мыслей была тревога и неосознанное сознанием понимание того, что пора бы уходить с порога в дом, да запереть за собой дверь, чтоб наверняка. Помогая руками, встал на ноги, и исполнил эту задумку, сдерживая позывы желудка.
Раскачиваясь от слабости как маятник, доковылял до дивана и просто плюхнулся лицом вниз, не желая даже двигаться. Перевернуться всё же пришлось, и это сделать меня принудил далёкий лай своры собак.
Страница 1 из 3
