Дорогой друг

Как и офицеры, я жил на квартире при казармах, и путь наш лежал мимо лазарета. Майор с трудом держался на ногах, и в конце концов я решил, что мне проще завести его в лазарет на первый этаж, чем тащить в квартиры на второй. Я усадил его на крыльцо и вынул ключ. Однако когда принялся открывать дверь, она неожиданно подалась под моей ладонью. Я вначале не придал этому значения — подумал, что забыл закрыть, когда приходил проверять лазарет, как делал это дважды в день. Но когда я потянулся к шкафу, на котором стояла лампа, то услышал в своем кабинете шум. Переместив револьвер из заднего кармана в руку, я зажег лампу, сделал два шага через широкий коридор, толкнул дверь — и застыл от шока. Я был готов противостоять вору, забравшемуся в лазарет в поисках морфия, но никак не наблюдать ту непристойнейшую сцену, которая разворачивалась перед моими глазами. Человек со спущенными штанами, стоявший спиной ко мне, совершал нечто противоестественное с человеком, который опирался на подоконник.

Оба они судорожно дергались и громко, хрипло дышали, затем я услышал протяжный стон и сразу после — ругательство: тот, кто был сзади, наконец заметил меня. Он отлепился от своего товарища и отступил вглубь кабинета, и не думая прикрыться. С его органа капало, а я не мог отвести взгляда от точки, из которой он его только что вынул. От красного пульсирующего отверстия между широко расставленных полноватых ног, из которого толчками выходила и стекала на пол кабинета белесая жидкость.

— Вот как, — сказал тот, что смотрел на меня, с наглой ухмылкой, и я узнал в нем одного из старших офицеров, Р …, смутьяна и паршивую овцу в стаде, но, к сожалению, с влиятельными родственниками, — мы с тобой напугали доктора.

Он обтер свой орган подолом рубахи, потом, не отрывая от меня взгляда, нашарил на полу брюки.

Второй обернулся и посмотрел на меня с нескрываемым ужасом. Это был Д …, младший офицер, положительный, тихий, без связей и совсем не привлекательный.

Р … успокаивающим жестом положил руку на его плечо.

— Доктор нас извинит, — слегка угрожающе сказал он. И снова ухмыльнулся: — Любовь, доктор, знаете ли, не выбирает ни времени, ни средств.

— Выметайтесь, — велел я.

— С превеликим удовольствием, — ответил Р … и отвесил мне шутовской поклон. Я едва удержался от того, чтобы треснуть его по голове револьвером, однако это было бы ниже моего достоинства. Кроме того, я мог повредить себе — Р … был старше меня по званию.

Пришлось, однако, еще ждать, пока они одевались. Р … делал это нарочито медленно, а Д … пялился все так же испуганно. Наконец они ушли. Вздрагивая от омерзения, я вымыл пол, продезинфицировал стол, подоконник и даже дверцы шкафов. По-видимому, они занимались этим здесь не впервые. Теперь я понял, почему стул и ширма несколько раз казались мне чуть-чуть сдвинутыми: раньше я списывал это на свое воображение, ведь замки на дверцах оставались нетронутыми. Только закончив прибираться, я вспомнил про Клейтона, но он мирно храпел, растянувшись на ступеньках, и, по-видимому, вся эта история прошла мимо него.

Р … был прав. Я не донес на них: возможно, из-за его связей или страха повредить репутации «старого и храброго» полка; возможно, из-за опасений, что здесь выйдет мое слово против слова Р … ; а возможно, мне просто было жаль Д …, который был наказан уже тем, что стал марионеткой в руках негодяя. Однако мне стоило большого труда скрывать свои чувства, и товарищи удивлялись пренебрежению, с которым я относился к этим двум. Д … при встречах смотрел все с тем же страхом, а Р … ухмылялся все с той же неподражаемой наглостью. Не буду удивлен, если обнаружится, что это он приложил руку к моему внезапному переводу в Беркширский полк…

Так что стоит ли задаваться вопросом, почему теперь, заподозрив неладное, я несколько дней провел в полном смятении — неужели Холмс, благороднейший человек, лучший из всех людей, кого я знаю, подвержен столь ужасной страсти? Да может ли быть такое? Но если нет, отчего же он сам так явно считал себя виноватым?

В ту неделю я едва мог заставить себя быть внимательным к пациентам, занятый бесконечным мыслительным процессом. Одна часть меня испытывала к Холмсу чуть ли не отвращение, стремилась найти доказательства своим догадкам и осудить его, вторая с не меньшей горячностью оправдывала, вспоминая все случаи его безупречности, благородства и тактичности, с которыми я столкнулся за тот год, что мы жили вместе — то есть вспоминая почти каждую минуту, проведенную с ним. Не забыл я и того, как он старался щадить мои чувства, как был деликатен в самом начале нашего знакомства — в случае с часами. Как поначалу утаил свои догадки о пьянстве моего брата, опасаясь ранить меня, и как огорчился и оправдывался потом, когда я обвинил его в жестоком розыгрыше. И как сильно он щадил мое самолюбие, находя повод для похвалы после каждого моего промаха. Но было ли это только дружеским расположением? Или он стремился завоевать мое доверие, чтобы?