Доверять нельзя убить

— Не дёргайся, — прошипели над головой. Пальцы, до того бережно накладывавшие мазь, больно ухватили за подбородок. В грудь и под лопатки упёрлось что-то острое, жаркое: колени. Джим зафиксировал его между ног, как больную собаку, и Себастьян содрогнулся от волны горячих мурашек: злость, унижение и предательское волнение толчками впрыскивались в кровь. Запоздалый холод минувшей смерти переплавился в адреналин. Брюки Джима пахли одеколоном и немного — мускусом, Себастьян вдыхал жадно, глубоко, сам не зная почему, словно хотел выпить эту вновь подаренную жизнь до донышка.

«Сукин сын, — билось в мозгу. — Чёртов манипулятор, разыграл и наслаждался, ублюдок, даже не обмолвился о своих планах»…

Себастьян осёкся на середине мысли. Планы? Мориарти так ничего и не объяснил. Зачем ему увечный бывший снайпер? Хотя… возможно, Себастьяну отводится некая самоубийственная роль. Чтобы зря не тратить патроны. Да, он и сам бы предпочёл этот вариант.

— У нас есть пять месяцев, Моран. А то и меньше, — негромко раздалось над головой. — Потом нас найдут и убьют. Если я не разберусь с проблемой раньше. Мы будем менять убежища, а парни в Лондоне и в других точках — искать заказчика и прикрывать нас. — Чуткие пальцы пробежали по скулам, словно изучая, замерли на миг и исчезли. Себастьян весь превратился в слух. — Я остался один, Моран. Ты пойдёшь со мной?

Тихий вопрос оглушил, как выстрел. Выбил воздух из лёгких. Вязкий мрак растаял воспоминанием: Джим, трогательно уснувший головой на ноутбуке, и розовый рассветный луч на худом запястье. Жизнь, доверенная Морану так просто и естественно. Жизнь, защищать которую он больше не сможет.

— Да, Джим. Если ты дашь слово убить меня, когда всё закончится. Я не желаю стать твоим слабым местом… как и жить по твоей милости.

— Обещаю дать то, что тебе нужно, Моран.

И снова странный факт: намеренная оговорка или случайная? Плевать.

Налетевший ветер зашумел листьями в невидимых кронах.

Глава 3

Пронизывающий ветер бросал в лицо солёные едкие брызги. Волны бились о скалы, Себастьян погрузил в них руки по локоть и держал, пока не онемели от холода. Морозные иглы вгрызлись в кости, пробирались вверх, к плечам и позвоночнику. Они дарили извращенное ощущение жизни, той, что бьётся вокруг, за краем плотного мрака.

— Моран! Идиот, только кожа начала заживать, — прошипел Джим, меняя повязки. — Ещё раз полезешь к воде — прибью. Поскользнуться и приложиться виском о скалы — глупая выйдет смерть, не находишь?

Себастьян молчал. Руки Джима замерли, пуская по нервам болезненный ток — не хуже ледяной воды. Себастьяну порой казалось, что только эти пальцы, то цепкие, то невесомо-ласкающие, связывают его с миром. И голос. Они раз за разом расплетали густую тьму, заставляя чувствовать, двигаться, жить.

Напоминая, что Джим нуждается в нём.

— Моран. Ты дал мне слово остаться.

Ладони Мориарти сдавили виски. Проклятье.

— Босс. — Себастьян облизнул потрескавшиеся губы. — Я просто хотел вспомнить, каково это — чувствовать что-то всем телом. Увидеть кожей.

Повисла тяжёлая пауза. Потом Джим отмер и сноровисто закончил перевязку, наложив толстый слой мази под бинты.

— Идём в зал, — приказал он сухо. — Сегодня тебя ждёт кое-что новенькое.

Себастьян двинулся за ним, безошибочно находя дверные проёмы и обходя мебель. Поначалу он мучительно путался, запинался об углы и не мог найти выход: сгорая от стыда, обходил комнату по периметру, ведя рукой по стене. Джим ни разу не помог. Не подсказал, но и не усмехнулся. Лишь раз за разом бросал хладнокровно:

— Сосредоточься. Запоминай расположение и падай, пока не пройдёшь свободно.

Себастьян был признателен за эту жестокость — в ней читалось уважение. Позже, когда отпала необходимость в львиных дозах обезболивающего, Джим начал тренировки. Именно тогда Себастьян уверился, что зачем-то нужен Мориарти.

В крошечном доме из четырёх комнат и кухни был спортзал. Без окон, переоборудованный из двух спален. Себастьян уже привычно скинул футболку и обувь, оставаясь лишь в джинсах, босыми ногами ступил на шероховатые татами.

— Разминка — как обычно, — скомандовал Джим из угла справа: опять устроился там по-турецки на матах и наблюдает. Себастьян усмехнулся, вспомнив, как на первом занятии бездумно подошёл на голос, уселся рядом и ощупал Джима, с ног до головы. От гладких, холодных пяток, узких запястий с выпуклыми венами на тыльной стороне, до костлявых плеч и встрёпанной макушки. Джим не шарахнулся и не послал к чертям, не проронил ни звука. Через минуту Себастьян крупно вздрогнул, словно очнулся от кошмара. Отдёрнул руки и скорчился, обхватив голову и проклиная животную, первобытную жажду контакта, а Джим молча поднялся.

«Уйдёт, обзовёт извращенцем и будет прав. Пристрелит, как бешеную собаку».

Но позади раздался шорох, и твёрдое тепло прижалось к спине. Ладони Джима накрыли судорожно стиснутые пальцы Себастьяна.

— Убедиться в том, что живёшь и чувствуешь — не слабость, Бастиан, — выдохнул Джим, и волна щекотки прошла от основания шеи до копчика.