Фандом: Гарри Поттер, Песнь Льда и Огня. Однажды я подавил восстание, и трупы женщин и детей из дома Рейнов висели над воротами моего родового замка все лето. Очень долгое лето — в Вестеросе сезоны длятся годами. С тех пор прошло немало лет, и я умер. И стал Гарри Поттером.
26 мин, 3 сек 17470
Уже потом, продравшись дюйм за дюймом из липкого клубящегося кошмара, полного хохочущих карликов и замотанных в ветошь с головы до ног жутких существ, я пришел в себя в большом светлом помещении, уставленном рядами железных коек. И с удивлением рассматривал свои мальчишеские руки с обломанными ногтями, покрытые заживающими царапинами — чужие пальцы, чужие мозолистые ладони, выпирающие костяшки, — и вслушивался в удаляющиеся голоса, полные заботы и волнения, повторяющие раз за разом «Ну как он?» — и еще:«Гарри, Гарри»… Голоса принадлежали довольно большой группе подростков в черных длинных рясах, называемых мантиями. О том, что я попал не в цитадель мейстеров, а в школу волшебства, я узнал в тот же день. Как потом смеялся рыжий нескладный парень, постоянно норовящий хлопнуть то по больному плечу, то по сломанной ключице, забывшись, — Рон, Рональд Уизли, я долго запоминал его имя и всех его рыжих родственников — мол, ну ты и даешь, друг, как ты мог все забыть! Этот самый Рональд сказал, что у меня теперь другое имя. И я тоже теперь волшебник. Волшебник по имени Гарри Поттер.
Немыслимо. Невозможно. Невероятно. Но я никогда бы не достиг ничего еще в той, прошлой, жизни, если бы не вцеплялся в каждое слово с хваткой бульдога (лохматая девушка с выпирающими зубами показывала эту тирионоподобную пародию на собаку в человеческой — черт, маггловской! — книжке про историю Англии, а я думал, что такое чудище даже в Блошином конце бы не стали есть в разгар Долгой Ночи). И если бы не использовал все данные Семерыми шансы, чтобы не просто выжить, а жить так, как достоин того один из великих лордов Вестероса.
Тогда, в первый день новой жизни, я, подойдя к зеркалу, в ужасе осматривал взъерошенную черную метелку на голове и странную металлическую конструкцию на носу, именуемую «очки». И решил обязательно сбрить непослушные патлы позже, а также поинтересоваться вопросом улучшения зрения у целительницы.
Лишь глаза оставались почти прежними — зелеными, только ярче, без золотистых искорок. К этому я смог привыкнуть легко, так же, как и к гербу Ланнистеров, по недоразумению в этом мире называемому гриффиндорским. На этом сходство заканчивалось и начинался хаос, требующий немедленного упорядочивания — и времени, чтобы этим упорядочиванием заняться.
К удивлению всех окружающих, седой колдун, заново (по его словам) представившийся Альбусом Дамблдором, ежедневно справлявшийся о здоровье, называвший меня приторным «мой мальчик» и оказавшийся архимейстером — то есть, директором, в этом мире мейстеров не было совсем, — бедлама, именуемого«Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс», относительно спокойно воспринял стойкую амнезию своего ученика и не докучал вопросами. Зато предоставил свободный доступ в библиотеку школы даже после отбоя и попросил всех оказывать пострадавшему по недосмотру Министерства Магии от дементоров ученику посильную помощь в возвращении утраченной памяти.
Спустя неделю сам пострадавший, перечитавший трехтомник «Истории Магии» от Мерлина и до наших дней и ту самую маггловскую книжку виновато посматривающей Гермионы Грейнджер (оказавшейся лучшей подругой Рона Уизли и самого Гарри Поттера),«Историю Хогвартса» и с трудом добившись от этой парочки правды об обстоятельствах, предшествующих моему появлению весенним днем в больничном крыле, сидел, накрывшись найденной в сундуке мантией-невидимкой, на балконе Астрономической башни. Сидел, лениво потягивая контрабандное сливочное пиво, коим был снабжен в честь возвращения в спальню факультета Гриффиндор старшими братьями Рональда — близнецами Фредом и Джорджем Уизли, наблюдая за движением свинцовых облаков, и думал.
Мысли, разбуженные сладковатой некрепкой бурдой, текли одна другой тревожнее. Упускать шанс прожить жизнь заново было бы величайшей глупостью, но прилагающиеся к этой жизни дополнения в виде отсутствия привычной опоры в виде семьи, денег, армии и гвардейцев, влияния и, наконец, репутации не радовали совершенно. Вдобавок, вытянув из друзей ныне покойного обладателя своего нового тела подробности о родителях, темном колдуне по имени Волдеморт, жизни Поттера у родственников, решетках на окнах и ограниченном доступе к золоту, впору было задуматься о возвращении в нужник Красного замка. С одной стороны, жизнь, прожитая мною в Вестеросе, была по меркам того мира довольно длинной, и за пятьдесят восемь достойно проведенных лет я видел достаточно. С другой — уж очень соблазнительным казался не разработанный толком пласт возможностей мальчишки, включающий в себя юность, отсутствие дерзящих и размахивающих арбалетом потомков, и, главное, — магию.
Я мог бы очнуться в теле бродяги, не обладавшего никакими магическими способностями. От такого щедрого дара судьбы, как тело волшебника, отказался бы только помешанный.
Немыслимо. Невозможно. Невероятно. Но я никогда бы не достиг ничего еще в той, прошлой, жизни, если бы не вцеплялся в каждое слово с хваткой бульдога (лохматая девушка с выпирающими зубами показывала эту тирионоподобную пародию на собаку в человеческой — черт, маггловской! — книжке про историю Англии, а я думал, что такое чудище даже в Блошином конце бы не стали есть в разгар Долгой Ночи). И если бы не использовал все данные Семерыми шансы, чтобы не просто выжить, а жить так, как достоин того один из великих лордов Вестероса.
Тогда, в первый день новой жизни, я, подойдя к зеркалу, в ужасе осматривал взъерошенную черную метелку на голове и странную металлическую конструкцию на носу, именуемую «очки». И решил обязательно сбрить непослушные патлы позже, а также поинтересоваться вопросом улучшения зрения у целительницы.
Лишь глаза оставались почти прежними — зелеными, только ярче, без золотистых искорок. К этому я смог привыкнуть легко, так же, как и к гербу Ланнистеров, по недоразумению в этом мире называемому гриффиндорским. На этом сходство заканчивалось и начинался хаос, требующий немедленного упорядочивания — и времени, чтобы этим упорядочиванием заняться.
К удивлению всех окружающих, седой колдун, заново (по его словам) представившийся Альбусом Дамблдором, ежедневно справлявшийся о здоровье, называвший меня приторным «мой мальчик» и оказавшийся архимейстером — то есть, директором, в этом мире мейстеров не было совсем, — бедлама, именуемого«Школа Чародейства и Волшебства Хогвартс», относительно спокойно воспринял стойкую амнезию своего ученика и не докучал вопросами. Зато предоставил свободный доступ в библиотеку школы даже после отбоя и попросил всех оказывать пострадавшему по недосмотру Министерства Магии от дементоров ученику посильную помощь в возвращении утраченной памяти.
Спустя неделю сам пострадавший, перечитавший трехтомник «Истории Магии» от Мерлина и до наших дней и ту самую маггловскую книжку виновато посматривающей Гермионы Грейнджер (оказавшейся лучшей подругой Рона Уизли и самого Гарри Поттера),«Историю Хогвартса» и с трудом добившись от этой парочки правды об обстоятельствах, предшествующих моему появлению весенним днем в больничном крыле, сидел, накрывшись найденной в сундуке мантией-невидимкой, на балконе Астрономической башни. Сидел, лениво потягивая контрабандное сливочное пиво, коим был снабжен в честь возвращения в спальню факультета Гриффиндор старшими братьями Рональда — близнецами Фредом и Джорджем Уизли, наблюдая за движением свинцовых облаков, и думал.
Мысли, разбуженные сладковатой некрепкой бурдой, текли одна другой тревожнее. Упускать шанс прожить жизнь заново было бы величайшей глупостью, но прилагающиеся к этой жизни дополнения в виде отсутствия привычной опоры в виде семьи, денег, армии и гвардейцев, влияния и, наконец, репутации не радовали совершенно. Вдобавок, вытянув из друзей ныне покойного обладателя своего нового тела подробности о родителях, темном колдуне по имени Волдеморт, жизни Поттера у родственников, решетках на окнах и ограниченном доступе к золоту, впору было задуматься о возвращении в нужник Красного замка. С одной стороны, жизнь, прожитая мною в Вестеросе, была по меркам того мира довольно длинной, и за пятьдесят восемь достойно проведенных лет я видел достаточно. С другой — уж очень соблазнительным казался не разработанный толком пласт возможностей мальчишки, включающий в себя юность, отсутствие дерзящих и размахивающих арбалетом потомков, и, главное, — магию.
Я мог бы очнуться в теле бродяги, не обладавшего никакими магическими способностями. От такого щедрого дара судьбы, как тело волшебника, отказался бы только помешанный.
Страница 2 из 8
