Дракула

На секунду его глаза закрылись — не от боли или сонливости, но по доброй воле, как будто он хотел со­браться с мыслями; когда он открыл глаза, то заговорил торопливо и с большей энергией, чем до сих пор: — Скорее, доктор, скорее! Я умираю. Чувствую, что мне осталось жить всего несколько минут; и затем я снова вернусь к смерти… или к тому, что еще хуже смерти. Смочите опять мои губы водкой. Я должен сказать кое—что раньше, чем умру; или прежде чем умрет мой бедный мозг… Благодарю вас… Это произошло в ту ночь, когда я умолял вас выпустить меня, и после того, как вы ушли. Я не мог говорить тогда, потому что чувствовал, что мой язык связан; но за исключением этого, я был тогда так же здоров, как теперь. Я долго оставался в мучительном отчаянии после того, как вы оставили меня; мне казалось, что прошли целые годы. И вдруг неожиданный мир снизошел на меня. Мой мозг снова пришел в спокойствие, и я понял, где я нахожусь. Я слышал, как собаки лаяли позади нашего дома, но не там, где был Он.

Он подошел к окну в тумане, как я это часто видел прежде; но на сей раз Он не был духом, но человеком, и глаза его сверкали, точно Он сердился. Я видел, как его красный рот злобно ухмылялся; его острые белые зубы блестели при свете луны, когда Он оглянулся на группу деревьев, за которыми лаяли собаки. Сперва я не хотел звать его, хотя знал, что ему хочется войти ко мне так же, как всегда. Тогда Он соблазнил меня, наобещав кучу вещей — не только на словах — он их создавал. Его прервал профессор: — Как так? — Заставляя их показываться, точно так же, как Он создавал мух при свете солнца. Громадные, жирные мухи с крыльями, блестящими сапфиром и сталью; а ночью — громадные бабочки, с черепами и скрещенными костями на спинках.

Он начал шептать: «крысы, крысы, крысы» Появились сотни, тысячи, миллионы крыс, и все живые; и соба­ки, уничтожавшие их, и кошки тоже. Все живые, с крас­ной кровью, многолетней красной кровью; не простые обыкновенные мухи… Я рассмеялся, потому что мне захотелось посмотреть, что Он в состоянии сделать. То­гда завыли собаки за темными деревьями в его доме.

Он подозвал меня к окну. Я встал и подошел, а Он поднял руки и, казалось, сзывал кого—то, не произнося ни единого звука. Темная масса насела на траву, появив­шись словно огненное пламя; и когда Он движением руки раздвинул туман вправо и влево, я увидел, что тут кишмя кишели тысячи крыс с такими же огненными гла­зами, как и у него, и все они вдруг остановились; и мне казалось, что Он говорит: «Все эти жизни я подарю тебе и еще больше на множество веков, если ты на коленях поклонишься мне» И красное облако цвета кро­ви спустилось мне на глаза, и прежде чем я сообразил, что делаю, я открыл окно и сказал ему:«Войди, Господин и Учитель» Все крысы исчезли, а Он проскользнул в комнату сквозь окно, хотя я приоткрыл его всего лишь на дюйм — подобно тому, как лунный свет проскальзы­вает сквозь малейшую трещину, — и явился предо мной во всей красоте и величии.

Голос Рэнфилда становился все слабее, так что я снова смочил ему губы водкой, и он продолжал; но его память как будто утомилась за это время, так как при возобнов­лении рассказа он забежал далеко вперед. Я хотел оста­новить его, но Ван Хелзинк шепнул: — Не мешайте ему, не прерывайте, он не сможет вернуться назад и, пожалуй, не в состоянии будет про­должать, если потеряет нить своих мыслей.

Рэнфилд продолжал: — Весь день я ждал вестей, но Он ничего не прислал мне, так что когда взошла луна, я был порядочно зол на него. Когда Он снова проскользнул в окно, хотя оно было и закрыто, и даже не постучавшись предва­рительно, я был вне себя. Он издевался надо мной, и его бледное лицо с красными сверкающими глазами выступало среди тумана, и у него был такой вид, точно все вокруг принадлежало ему, а я был ничто. И даже прежнего запаха не было от него, когда Он прошел мимо меня. Я не мог удержать его. Мне только показалось, будто в комнату вошла миссис Харкер, а не Он.

Двое мужчин, сидевших на постели, встали сзади Рэн­филда, так что он не мог их видеть, но зато они могли лучше слышать. Они оба молчали, но профессор задро­жал; его лицо стало еще суровее. Рэнфилд продолжал, ничего не замечая: — Когда миссис Харкер пришла ко мне сегодня днем, она была не такая как прежде; все равно как чай, сильно разбавленный водой.

Тут мы все зашевелились, но никто не сказал ни слова. Он продолжал: — Я не знал, что она здесь, пока она не заговорила; она не выглядела так как прежде. Мне не нравятся бледные люди; я люблю людей, у которых много крови, а ее кровь, казалось, вытекла. Я не думал об этом в то время; но когда она ушла, я стал об этом думать, и меня свела с ума мысль, что Он отнимает у нее жизнь!

Я почувствовал, что все содрогнулись так же, как и я; но мы молчали.