Дракула

Ван Хелзинк отвечал мне сперва спокойно, но потом его голос сделался более страстным и достиг, нако­нец, такого возбуждения и силы, что все мы поняли, в чем заключалась та власть, которая нас всех подав­ляла: — Да, необходимо, необходимо, необходимо! Для вашего блага и блага всего человечества. Это чудовище и так причинило много вреда в ограниченной оболочке, когда оно было лишь телом и только ощупью, без зна­ний, действовало в темноте. Обо всем этом я уже рас­сказал другим: вы, госпожа Мина, узнаете все из фоно­графа Джона или из дневника мужа. Я рассказал им, как ему понадобились сотни лет, чтобы оставить свою маленькую страну и отправиться в новую, где столько людей, сколько в поле колосьев. Местность, в которой в течение столетий жил «не—умерший» представляет собой только нагромождение всяких геологических не­сообразностей. В те тяжелые времена, когда он еще жил настоящей жизнью, он славился тем, что ни у кого не было таких железных нервов, такого изворотливого ума и такой храбрости. Некоторые жизненные силы в нем развились до крайней точки; вместе с телом развился также и его ум. Все это происходило помимо дьяволь­ской помощи, которую он несомненно получает, но она должна уступать силам, идущим из источника добра и их символам. Поэтому—то он в нашей власти. Он осквер­нил вас — простите, дорогая, что я так говорю, — но это вам полезно. Он заразил вас таким образом, что даже если он не сделает этого вторично, вы будете только жить, жить обычным образом: а затем после смерти, являющейся по Божьей воле уделом всех людей, вы упо­добитесь ему.

Но этого не должно случиться! Мы все поклялись, что этого не будет. Таким образом мы исполняем лишь волю Бога, который не желает, чтобы мир и люди, за которых пострадал Его Сын, были отданы во власть чудовищам, существование которых Его оскорбляет.

Он уже позволил вернуть нам в лоно Истины одну душу, и мы отправимся теперь за другими, подоб­но древним крестоносцам. Как и они, мы пойдем на вос­ток, и если погибнем, то погибнем, как и они, за святое дело.

Он остановился; я воспользовалась паузой, чтобы спросить: — Но не отступит ли граф перед опасностью из—за благоразумия? Быть может, с тех пор, как вы изгнали его из страны, он будет избегать ее подобно тигру, про­гнанному туземцами из деревни? — Ага! — сказал он. — Ваше сравнение с тигром очень удачно, я им воспользуюсь. Ваши людоеды, как в Индии зовут тигров, попробовавших человеческой крови, не желают иной пищи, кроме человечины, и бро­дят вокруг деревень, пока им не удастся опять ею по­лакомиться. Тот, кого мы прогнали из нашей деревни, — такой же тигр—людоед, и он никогда не перестанет рыс­кать по соседству с нами. Да и не в его характере отсту­пать. В своем детском разуме он давно уже решил отправиться в большой город. Мы решили собраться через полчаса здесь в нашем кабинете и окончательно утвердить план действий. Я предвижу лишь одно затруд­нение, которое чувствую инстинктивно: мы все должны говорить откровенно, но боюсь, что по какой—то таин­ственной причине язык госпожи Харкер будет связан. Я знаю, что она делает свои выводы, и на основании всего того, что произошло, я могу угадать, как они правиль­ны и близки к истине: но она не сможет или не захочет сообщить их нам. Я говорил об этом Ван Хелзинку, когда мы остались наедине, и мы обсудим это. Я предпо­лагаю, что ужасный яд, попавший в ее кровь, начинает оказывать свое действие. У графа, видимо, был опреде­ленный план, когда он дал ей то, что Ван Хелзинк назы­вает «кровавым крещением вампира» Должно быть, су­ществует яд, получаемый из безвредных веществ; в наш век осталось еще много таинственного, и поэтому нам нечего удивляться. Я знаю одно, а именно: если меня не обманывает мой инстинкт, то в молчании госпожи Хар­кер заключается новая страшная опасность, которая грозит нам в будущем. Но, быть может, та самая сила, которая заставляет ее молчать, заставит ее заговорить. Я не смею больше об этом думать, потому что боюсь даже мысленно оскорбить эту благородную женщину!

Ван Хелзинк пришел в мой кабинет раньше других. Я постараюсь раскрыть истину с его помощью.

Через некоторое время.

Вот что сказал Ван Хелзинк: — Джон, нам надо во что бы то ни стало переговорить кое о чем до прихода остальных, а впоследствии мы можем сообщить это и им.

— Мина, наша бедная, дорогая Мина становится другой!