Дракула

— А разве мы сегодня ночью ничего не получим? — со сдержанным смехом спросила одна из них, указывая на мешок, который граф бросил на пол и который дви­гался, будто в нем находилось что—то живое. Он утверди­тельно кивнул головой. Одна из женщин моментально кинулась и развязала мешок. Если только мои уши не обманули меня, то оттуда раздались вздохи и вопли полузадушенного ребенка. Женщины кружились вокруг мешка, в то время как я весь был охвачен ужасом; но когда я вгляделся пристально, оказалось, что они уже исчезли, а вместе с ними исчез и ужасный мешок. Дру­гой двери в комнате не было, а мимо меня они не про­ходили. Казалось, они просто испарились в лучах лун­ного света и исчезли в окне, поскольку я заметил, как их слабый облик постепенно изглаживается на его фоне.

Затем ужас охватил меня с такой силой, что я упал в обморок.

Глава четвертая

Проснулся я в собственной постели. Если только ноч­ное приключение не приснилось мне, значит, граф при­нес меня сюда. Целый ряд мелких признаков подтвер­ждал это. Мое платье было сложено не так, как я это обыкновенно делаю. Мои часы остановились, а я их всегда завожу на ночь, и много еще аналогичных подроб­ностей. Но, конечно, они не могли служить доказатель­ством; может быть, эти явления подтверждают только то, что мой рассудок но той или иной причине не совсем в порядке. Я должен найти другие доказательства. Чему я, однако, несказанно рад, так это тому, что мои карманы остались нетронутыми, видимо граф очень спешил, если только он перенес меня сюда и раздел. Я уверен, что мой дневник был бы для него загадкой, которую он не смог бы разгадать. Он, наверное, взял бы его себе и, мо­жет быть, уничтожил. Теперь спальня, всегда казав­шаяся мне отвратительной, является как бы моим свя­тилищем, так как нет ничего страшнее тех ужасных женщин, которые ожидали и будут ждать случая высо­сать мою кровь.

18 мая.

Я опять пошел в ту комнату, так как должен же я, наконец, узнать всю правду. Когда я подошел к двери на верхней площадке лестницы, то нашел ее запертой. Ее захлопнули с такой силой, что часть двери оказалась расщепленной. Я увидел, что болт не был задвинут, и дверь закрыта изнутри. Боюсь, что все это — не сон…

19 мая.

Я, без сомнения, напал на след. Прошлой ночью граф наисладчайшим тоном попросил меня написать три письма: в первом сообщил, что мое дело здесь уже бли­зится к концу и что через несколько дней я выеду домой; во втором — что я выезжаю на следующий день даты письма, а в третьем — что я уже покинул замок и при­ехал в Быстриц. Мне страшно захотелось запротесто­вать, но я понял, что в моем положении открыто ссо­риться с графом — безумие, поскольку я нахожусь це­ликом в его власти; а отказаться написать эти письма значило бы возбудить подозрения графа и навлечь на себя его гнев. Он понял бы, что я слишком много узнал и не должен оставаться в живых, ибо стал опасен. Един­ственная моя надежда теперь — искать и ждать удоб­ного случая. Может быть, и подвернется возможность бежать. В его глазах я снова заметил нечто похожее на тот гнев, с которым он отшвырнул от себя белокурую женщину. Он объяснил, что почта ходит здесь редко и не внушает доверия, поэтому следует заранее известить моих друзей о своем приезде; кроме того он, убеждал ме­ня, что если мне придется продлить свое пребывание в замке, он всегда успеет задержать мое последнее письмо в Быстрице на необходимое время. Все это было сказано таким тоном, что противоречить ему значило бы вызвать у него новые подозрения, поэтому я сделал вид, что совершенно согласен и только спросил, какие числа про­ставить в письмах. Он на минуту задумался, потом сказал: — Первое пометьте 12 июня, второе и третье 29 июня. Теперь я знаю, сколько дней я еще проживу. Да поможет мне Бог!

28 мая.

Есть возможность сбежать или, по крайней мере, по­слать домой весточку: цыганский табор пришел к замку и расположился во дворе.

Я напишу домой несколько писем и постараюсь добиться, чтобы цыгане доставили их на почту. Я уже завязал с ними знакомство, через окошко. Они сняли при этом шляпы и делали мне какие—то знаки, так же мало понятные, как и их язык.

Я написал письма. Мине написал стенографически, а мистера Хаукинса просто попросил списаться с нею. Ей я сообщил о своем положении, умалчивая, однако, об ужасах, в которых я сам еще не вполне разобрался. Если бы я выложил ей всю душу, то она испугалась бы до смерти. Если письма каким—нибудь образом все—таки дойдут до графа, он, тем не менее, не узнает моей тайны или, вернее того, насколько я проник в его тайны…

Я отдал письма, я бросил их сквозь решетку моего окна вместе с золотой монетой и, как мог, знаками по­казал им, что нужно опустить их в почтовый ящик. Взявший письма прижал их к сердцу и затем вложил в свою шляпу Больше я ничего не мог сделать. Я про­брался в библиотеку и начал читать. Так как граф не приходил, то я и писал здесь…