Дракула

Я думал, что дождусь возвращения графа, и поэтому долго и упорно сидел у окна. Затем я начал замечать в лучах лунного света какие—то маленькие мелькающие пятна, крошечные, как микроскопические пылинки; они кружились и вертелись как—то неясно и очень своеоб­разно. Я жадно наблюдал за ними, и они навеяли на меня странное спокойствие. Я уселся поудобнее в амбра­зуре окна и мог, таким образом, свободнее наблюдать за движением в воздухе.

Что—то заставило меня вздрогнуть. Какой—то громкий жалобный вой собак, раздался со стороны долины, скры­той от моих взоров. Все громче и громче слышался он, а витающие атомы пылинок, казалось, принимали новые образы, меняясь вместе со звуками и танцуя в лунном свете. Я боролся и взывал к моему рассудку; вся моя душа полусознательно боролась вместе со всеми моими чувствами и порывалась ответить на зов. Я находился как бы под гипнозом. И все быстрее кружились пылинки, а лунный свет как бы ускорял их движение, когда они проносились мимо меня, исчезая в густом мраке. Они все больше и больше сгущались, пока не приняли фор­му мутных призраков. Тогда я вскочил, опомнился, взял себя в руки и с криком убежал. В призрачных фигурах, явственно выступавших при лунном свете, я узнал очертания тех трех женщин, в жертву которым я был обещан. Я убежал в свою комнату, где не было лун­ного света и где ярко горела лампа; мне казалось, что здесь я в безопасности. Через несколько часов я услы­шал в комнате графа какой—то шум, точно резкий вскрик, внезапно подавленный, затем наступило молча­ние, такое глубокое и ужасное, что я невольно содрог­нулся. С бьющимся сердцем я старался открыть дверь; по я снова был заперт в своей тюрьме и ничего не мог поделать.

Вдруг я услышал на дворе душераздирающий крик женщины. Я подскочил к окну и посмотрел на двор сквозь решетку. Там, прислонившись к калитке в углу, действительно стояла женщина с распущенными воло­сами. Увидя мое лицо в окне, она бросилась вперед и угрожающим голосом крикнула: — Изверг, отдай моего ребенка!

Она упала на колени и, простирая руки, продолжала выкрикивать эти слова, которые ранили мое сердце. Она рвала на себе волосы, била себя в грудь и приходила во все большее и большее отчаяние. Наконец, продолжая неистовствовать, она кинулась вперед, и хотя я не мог ее больше видеть, но слышал, как она колотила во вход­ную дверь.

Затем, откуда—то высоко надо мной, должно быть, с башни, послышался голос графа; он говорил что—то своим повелительным, строгим, металлическим голосом. В ответ ему раздался со всех сторон, даже издалека, вой волков. Не прошло и нескольких минут, как целая стая их ворвалась сквозь широкий вход во двор, точно вырвав­шаяся на свободу свора диких зверей.

Крик женщины прекратился, и вой волков как—то внезапно затих. Вслед за тем волки, облизываясь, уда­лились поодиночке.

Я не мог ее не пожалеть, так как догадывался об участи ее ребенка, а для нее самой смерть была лучше его участи.

Что мне делать? Что я могу сделать? Как я могу убежать из этого рабства ночи, мрака и страха?

25 июня, утром.

Ночью меня всегда тревожат и терзают страхи и уг­рожают какие—нибудь опасности или ужасы. Я до сих пор ни разу не видел графа при дневном свете. Неужели он спит, когда другие бодрствуют, и бодрствует, когда другие спят? Если бы я только мог попасть в его ком­нату! Но нет никакой возможности! Дверь всегда за­перта, я никак не могу пробраться туда.

Нет, попасть туда можно! Лишь бы хватило храбрости! Раз попадает он, почему же не попытаться дру­гому? Я собственными глазами видел, как он полз по стене, почему бы и мне не последовать его примеру и не пробраться к нему через окно? Шансов мало, но и поло­жение отчаянное! Рискну! В худшем случае меня ждет только смерть. Да поможет мне Бог в моем предприятии! Прощай, Мина, если я промахнусь, прощайте, верный мой друг, мой второй отец; прощайте, и последний при­вет Мине!

Тот же день. Позже.