Друзья, что носят белое кимоно

— Бедная, бедная Мицуки-чан.

Старая бабушка Нанако качает седой головой. Паутина волос, седая, как вершина Фудзи, и лет им почти одинаково.

— Бедная, бедная Мицу.

Скрип-скрип. Тяжёлое кресло-качалка колышет её, словно ветер, что заигрался с перезрелым плодом.

Родители привезли меня, несмотря на рекомендацию лекаря. «В том огромном старом доме слишком много пыли! И малышке не стоит так нервничать, с её-то здоровьем». Но папа был больше и сильнее, поэтому он решил всё за остальных. И мы помчались через стрелы дождя, через темноту осенней ночи, чтобы успеть к какому-то сроку.

Стемнело. За тонкими стенами так же плачет небо. Кап-кап. Небесная армия натягивает тугую тетиву. И луки скрипят от нагрузки: первый ряд, второй, двенадцатый — пока главнокомандующий Каминари-сама не прикажет атаковать. Тысячи их, капель-стрел, летят на землю, чистят её от тех, кто осмелился строить козни против жителей Такамагахары. Свистят, поют, режут воздух. Кап-кап. Скрип-скрип. И бабушка снова вздыхает, жалеет свою больную внучку.

С самого утра родители отправили меня собирать дикую сливу. Варить дикое-дикое вино, чтобы сами боги отправили посла за бутылочкой. «Не мешайся, Мицуки-чан, нам нужно встретить много, очень много гостей». Всё же бабушка была известной женщиной в префектуре, и, как мне потом показалось, каждый третий житель посетил нас. Ума не приложу, почему двор не лопнул!

Кап! Не стоило тянуться к веткам, что стремились в небеса. Дождь закончился совсем недавно, когда уже рассвело, поэтому звон жидких звёзд орошает меня, стекает по лицу счастливым плачем, виснет на носу. Родители будут ругаться, но это не повод. Верхние плоды — самые вкусные, их целовала Аматерасу. Бабушка говорила, что если я буду хорошо кушать, то буду быстро расти, а если быстро вырасту, то Аматерасу и меня поцелует. Кап! Кап! И так хорошо, так весело, что я зарываюсь в заросли терновника, промокая почти насквозь.

— О-нээ-сан, — раздаётся из листвы. От неожиданности роняю улов, и там, в листве, что-то движется, заставляя ветки шелохнуться, — Нээ, осторожнее! Самые спелые попортишь!

Её личико такое белое, как перламутровое полотно в объятьях рамы чёрного дерева. Задорные бусинки глаз, чёрный жемчуг, цепляются за мою серую юкату, и сестрёнка хмурится. Я тоже насупилась.

— Родители сказали, никакой яркой одежды ещё три месяца.

— Они иногда бывают очень плохими, — соглашается она. Приходится позвать сестрёнку, чтобы та не сидела в мокром терновнике. Вот ещё, заболеет чем-нибудь. Но она — не я, и это не доставит маме и папе столько проблем, — Ты похожа на плесневелый омлет!

— А ты — на недоваренный рис, — и я оттягиваю нижнее веко, пока Ясунэ мчится за корзинками. Она сильная, хоть и маленькая. Бегает так быстро, что я не успеваю заметить её ног. Удивительно, столько просидеть у корней дикой сливы и сохранить кимоно в первозданной белоснежности… А я всегда пачкаюсь. Поэтому сегодня, у бабушки, родители переодели меня в тёмную-тёмную ткань, на вид слишком грубую, так что та уже царапала кожу. Наш лекарь говорит, что моё воображение позволяет превращать шёлк в мешковину, раз самые дорогие материалы ранят меня, если не нравятся. Поэтому — только лучшее. Но сейчас всё было иначе, и папе пришлось повысить голос, чтобы я не спорила.

— Давай собирать сливы, пока людей не стало слишком много, Цуки-нээ-сан!

Тянусь ввысь, расту, как молодая гора. Дождь из мягких, местами лопнувших плодов, опадает в бледные ладошки, их светлость лишь усилена нарукавниками. Она, наверное, мёрзнет. Сестрёнка никогда не зовёт меня Мицу, потому что любит Луну. Она вообще любит всё белое и холодное, поэтому обожает меня и своё кимоно, и может так долго сидеть в мокрых кустах. Мне так нельзя, я заболеть могу.

— Лови, Ясу-нээ, — и я смеюсь. Сестрёнка Ясу. Ясунэ. Её имя говорит о том, что малышка создана для меня. Мы почти ровесники, но именно ей подошло бы быть старшей — она сильнее и проворнее меня. Хотя эта глупышка до сих пор не научилась правильно запахивать кимоно… Нет, она не может быть старшей! Нам так хорошо вместе на заднем дворе, что взрослые несколько раз просили смеяться потише. Они ничего не понимают, все эти серьёзные мужчины в тёмных одеждах. В их жизни есть только работа и нет младшей сестры.

— Давай отнесём добычу, а потом я покажу тебе что-то интересное в моём тайном месте? — улыбается сестрёнка. Её зубы — как жемчужинки. Пальчиком тычет куда-то в заросли, в сердце терновника, и там, среди налитых соком слив, из чёрной-чёрной земли, напившейся небесной воды, проглядывают белые штучки. Дугой изогнутые, как несколько мостов через реку. А слива прячет от меня эти тайны, склоняется ветками. Не удаётся разглядеть, что там, и Ясунэ лишь отвлекает. Тянет, тащит, и вот мы бежим к двери. Я разуваюсь быстро, не понимая, почему сестрёнка медлит, как окрик матушки заставляет меня забыть обо всём.