Порой я люблю вспоминать прошлое. Довольно забавно воскрешать в памяти то, что когда-то было, и чего уже нет. Раньше все было как-то проще, что ли. Ночи были просто ночами, дни — днями, а люди — людьми. Но постепенно все стало усложняться. Каждую зиму я мог наблюдать этот процесс. Такой медленный, с одной стороны, а с другой, я однажды осознал, что не узнаю места, в которых живу так давно.
Добавить в моё избранное
7 мин, 30 сек 5588
— Ты посмотри, они опять, — голос сестренки ворвался в воспоминания и разметал их, подобно зимнему вихрю. Пришлось открыть один глаз и скосить его на поле за деревней, где сейчас и происходило действо.
— Что опять? — удобней устроиться на ветке березы не представлялось возможным, но я приложил максимум усилий, облокотившись о ствол и вытянув ноги вдоль ветки. Сестренка, свесившись с верхней ветки, уцепившись за нее ногами, рассматривала поле через обломанную где-то сосульку и не переставала болтать:
— Да вон, смотри. Опять кого-то притащили. Нас изгонять.
Отцепившись от ветки, она сверзилась бы мне на голову, если бы не успела уцепиться за нее рукой. Повиснув в крайне неудобной, на мой взгляд, позе, она продолжала наблюдение за полем. Действо там, тем временем, подходило к завершению. Бородатый дядька в черном балахоне закончил читать свои заклинания и махать непонятной, искрящейся на солнце штуковиной и сейчас заверял нескольких отважившихся выйти с ним жителей в том, что с нечистью в этой деревне покончено.
Наивный. Сколько раз с нами пытались покончить всяческие приезжие жрецы за последние несколько сотен зим? Я сбился со счету. Каждый раз они обычно выглядели по-разному. Сначала приходили бородатые дядьки с посохами и пытались откупиться от нас подношениями, потом — бородатые дядьки без посохов ставили деревянных идолов, которым должно было охранять поселение от нечисти. Теперь это. И хоть что-то изменилось бы.
— Почему они пытаются от нас избавиться, Таль? — сестренка, подобно большой кошке, спустилась по стволу вниз головой, что кошкам не свойственно, и устроилась на ветке рядом, разглаживая на коленках свое цветастое платьице.
— Может, мы им просто не нравимся? Может, пора вернуться в лес? А то не ровен час, увидят — снова начнется… — я улыбнулся и попытался ущипнуть ее за коленку, за что получил локтем в глаз, и морозный воздух серебряно зазвенел ее смехом.
— Увидят, как же. Они дальше своего носа никогда не видели. Даже раньше это могли лишь некоторые. А теперь уж…
Сестренка спрыгнула на снег и побежала к озеру, не оставляя следов. Пришлось последовать за ней.
У озера всегда было весело. Даже сейчас там была горка, с которой со смехом и возней каталась малышня. Маришке всегда нравилось наблюдать за ними. Иногда она включалась в игру, приняв чей-нибудь облик. Даже спустя столько зим она все еще оставалась ребенком. Это просто, если знать как. Лишь немногие могут нас видеть в нашем настоящем облике, но показаться на глаза мы можем и по своему желанию.
Возможно, в чем-то мы меняемся так же, как и мир вокруг нас, незаметно, но неотвратимо. Мы учимся говорить, как они, выглядеть, как они, вести себя, как они. Но мы уже не они. Не люди. Маришке проще, она не помнит. Была слишком маленькой. А я помню.
Темный лес и метель, завывание ветра и снег. Много снега. Холод, пробирающий до костей, и сон, который накатывал волнами, и с которым не было сил бороться. А потом было утро. Наше первое утро, которое я помню. Самым забавным ощущением было то, что снег перестал быть холодным. Он оставался мягким и пушистым, но перестал быть холодным. Зима любит своих детей.
Мы могли резвиться в снегу часами, днями. Мы катались на вихрях метели и играли в снежки с зайцами. Мы фехтовали сосульками, а те не таяли в наших руках. А потом набрели на эту деревню. Тут было еще забавней, можно дышать на окна, и от нашего дыхания они покрывались морозными узорами. Можно дышать в лица людей, и те краснеют от этого. Если коснуться воды в колодце, она покрывается коркой льда.
Примерно тогда же мы выяснили, что наше прикосновение смертельно для человека. Случайно. Сестренка просто хотела помочь тому пьянчужке, прикорнувшему в сугробе. Но не смогла. Он не проснулся. Для него не наступило утро. И он даже не стал таким, как мы. Ни один из них не стал. Хотя мы больше и не пытались разбудить тех, кто засыпал в снегу. В ожидании мы проводили ночи у таких вот заснувших, чувствуя, как их тела покидает тепло и замещается дыханием зимы. Мы не встречали таких, как мы.
— Смотри, — Маришка снова пихнула меня локтем, привлекая внимание к маленькой фигурке, устремившейся от остальной ватаги ребятишек в лес.
— Присмотри за ними.
Сестренка пожала плечами. Если уж мне так хочется найти себе неприятностей, то это полностью мое дело, она вмешиваться не будет. А я пошел по следам, не оставляя своих. Неторопливо, но достаточно быстро, чтобы не терять одинокую фигурку из вида. Интересно: и куда идет этот человеческий детеныш?
Сначала ребенок шел прямо, словно ведомый к какой-то цели. Но чуть позже пошел снег, и прямой путь к цели изменился, превращаясь в хаотические метания. Ведомый любопытством, я шел следом, пытаясь понять цель всего этого похода.
Зимой темнеет рано. А когда идет снег, еще раньше. Последний луч солнца застал маленькую фигурку у корней огромной ели, где она безостановочно рыдала.
— Что опять? — удобней устроиться на ветке березы не представлялось возможным, но я приложил максимум усилий, облокотившись о ствол и вытянув ноги вдоль ветки. Сестренка, свесившись с верхней ветки, уцепившись за нее ногами, рассматривала поле через обломанную где-то сосульку и не переставала болтать:
— Да вон, смотри. Опять кого-то притащили. Нас изгонять.
Отцепившись от ветки, она сверзилась бы мне на голову, если бы не успела уцепиться за нее рукой. Повиснув в крайне неудобной, на мой взгляд, позе, она продолжала наблюдение за полем. Действо там, тем временем, подходило к завершению. Бородатый дядька в черном балахоне закончил читать свои заклинания и махать непонятной, искрящейся на солнце штуковиной и сейчас заверял нескольких отважившихся выйти с ним жителей в том, что с нечистью в этой деревне покончено.
Наивный. Сколько раз с нами пытались покончить всяческие приезжие жрецы за последние несколько сотен зим? Я сбился со счету. Каждый раз они обычно выглядели по-разному. Сначала приходили бородатые дядьки с посохами и пытались откупиться от нас подношениями, потом — бородатые дядьки без посохов ставили деревянных идолов, которым должно было охранять поселение от нечисти. Теперь это. И хоть что-то изменилось бы.
— Почему они пытаются от нас избавиться, Таль? — сестренка, подобно большой кошке, спустилась по стволу вниз головой, что кошкам не свойственно, и устроилась на ветке рядом, разглаживая на коленках свое цветастое платьице.
— Может, мы им просто не нравимся? Может, пора вернуться в лес? А то не ровен час, увидят — снова начнется… — я улыбнулся и попытался ущипнуть ее за коленку, за что получил локтем в глаз, и морозный воздух серебряно зазвенел ее смехом.
— Увидят, как же. Они дальше своего носа никогда не видели. Даже раньше это могли лишь некоторые. А теперь уж…
Сестренка спрыгнула на снег и побежала к озеру, не оставляя следов. Пришлось последовать за ней.
У озера всегда было весело. Даже сейчас там была горка, с которой со смехом и возней каталась малышня. Маришке всегда нравилось наблюдать за ними. Иногда она включалась в игру, приняв чей-нибудь облик. Даже спустя столько зим она все еще оставалась ребенком. Это просто, если знать как. Лишь немногие могут нас видеть в нашем настоящем облике, но показаться на глаза мы можем и по своему желанию.
Возможно, в чем-то мы меняемся так же, как и мир вокруг нас, незаметно, но неотвратимо. Мы учимся говорить, как они, выглядеть, как они, вести себя, как они. Но мы уже не они. Не люди. Маришке проще, она не помнит. Была слишком маленькой. А я помню.
Темный лес и метель, завывание ветра и снег. Много снега. Холод, пробирающий до костей, и сон, который накатывал волнами, и с которым не было сил бороться. А потом было утро. Наше первое утро, которое я помню. Самым забавным ощущением было то, что снег перестал быть холодным. Он оставался мягким и пушистым, но перестал быть холодным. Зима любит своих детей.
Мы могли резвиться в снегу часами, днями. Мы катались на вихрях метели и играли в снежки с зайцами. Мы фехтовали сосульками, а те не таяли в наших руках. А потом набрели на эту деревню. Тут было еще забавней, можно дышать на окна, и от нашего дыхания они покрывались морозными узорами. Можно дышать в лица людей, и те краснеют от этого. Если коснуться воды в колодце, она покрывается коркой льда.
Примерно тогда же мы выяснили, что наше прикосновение смертельно для человека. Случайно. Сестренка просто хотела помочь тому пьянчужке, прикорнувшему в сугробе. Но не смогла. Он не проснулся. Для него не наступило утро. И он даже не стал таким, как мы. Ни один из них не стал. Хотя мы больше и не пытались разбудить тех, кто засыпал в снегу. В ожидании мы проводили ночи у таких вот заснувших, чувствуя, как их тела покидает тепло и замещается дыханием зимы. Мы не встречали таких, как мы.
— Смотри, — Маришка снова пихнула меня локтем, привлекая внимание к маленькой фигурке, устремившейся от остальной ватаги ребятишек в лес.
— Присмотри за ними.
Сестренка пожала плечами. Если уж мне так хочется найти себе неприятностей, то это полностью мое дело, она вмешиваться не будет. А я пошел по следам, не оставляя своих. Неторопливо, но достаточно быстро, чтобы не терять одинокую фигурку из вида. Интересно: и куда идет этот человеческий детеныш?
Сначала ребенок шел прямо, словно ведомый к какой-то цели. Но чуть позже пошел снег, и прямой путь к цели изменился, превращаясь в хаотические метания. Ведомый любопытством, я шел следом, пытаясь понять цель всего этого похода.
Зимой темнеет рано. А когда идет снег, еще раньше. Последний луч солнца застал маленькую фигурку у корней огромной ели, где она безостановочно рыдала.
Страница 1 из 3
