Душевные смуты пациентки Грейнджер

В себя Гермиона пришла лишь через несколько дней, когда край луны снова спрятался от взора за пеленой ночного неба. Она лежала на ледяном полу возле останков очередной добычи в незнакомом месте. Из одежды на ней были лишь остатки сорочки, изодранной в клочья и не прикрывавшей ровным счетом ничего. Стекло в окне напротив было расколото, ив помещении гулял холодный ветер. Гермиона поднялась на ноги, вспоминая, что все еще находится в имении Малфоев. Она обхватила себя руками, судорожно соображая, куда идти — да и как идти куда-то в таком виде?! Гермиона не знала, кто выпустил ее из комнаты, и ей было ужасно стыдно за то, что она могла совершить, хотя и не помнила ничего, кроме одной-единственной фразы: «Я должен был это видеть»…

Все тело ее было изуродовано ссадинами, царапинами, порезами, и Гермиона впервые ощутила себя по-настоящему ничтожной. Она понимала пренебрежение, с которым, должно быть, Люциус смотрел на нее — жалкую тварь — когда произносил эти слова. А чего еще она может заслуживать после всего… Гермиона остановилась и оперлась рукой о стену. Босые ноги, ступавшие по битому стеклу, болели нещадно. А ведь это она пренебрегала им — лжецом — совсем недавно! Это она должна презирать Люциуса! Гермиона нахмурилась и вздохнула.

Вдруг перед ней из ниоткуда возник домовой эльф. Он оглядел Гермиону бегло и тут же исчез снова. Она еще раз вздохнула и поежилась от холода.

— Как тебе первая трансформация?! — голос Драко напугал ее, и Гермиона вздрогнула, пытаясь прикрыться.

Младший Малфой не стал рассматривать ее — лишь протянул зачарованную мантию, в которой тут же стало тепло, как под одеялом.

— Теперь я могу уйти? — тихо спросила она вместо ответа, и Драко кивнул.

— Я больше не буду задерживать тебя, хотя все-таки рекомендую дождаться, пока заживет твое тело.

Гермиона не ответила.

Он проводил ее до комнаты, из которой она сбежала в зверином обличии, но теперь там снова царил идеальный порядок. Ничто не напоминало о трансформации, и Гермиона опять почувствовала стыд — она рассчитывала, что сама сможет ликвидировать последствия своей болезни, не злоупотребляя гостеприимством Малфоев.

— Я принесу Парапанацею и бальзам от ран, — коротко сказал Драко. — Надеюсь, ты позволишь мне осмотреть тебя.

Гермиона лишь безвольно кивнула, ощущая себя обязанной. Она легла на кровать и распахнула мантию, позволив медику обработать все раны, залечить порезы и натереть ее восстанавливающим кожу эликсиром. Пока Драко проделывал с ней все это, Гермиона не чувствовала ничего, словно он был и не мужчина вовсе. Она лежала, думая о том, что ей пора.

Оставшись в одиночестве, она взглянула на себя в зеркало и не узнала. На нее смотрела словно абсолютно чужая женщина, выглядывая откуда-то из глубины ее души волчьим прищуром. Гермиона Грейнджер сначала потеряла родителей, потом — детей, мужа, друзей, наконец, она потеряла себя… Задерживаться дольше не было смысла, и она взмахнула палочкой, собирая в сумку свои скромные пожитки. Оделась, накинула мантию и подняла капюшон, пряча глаза. Открыла дверь и, в последний раз обернувшись, вышла в коридор и поспешила покинуть поместье.

Гермиона не собиралась прощаться, но Люциус расстроил ее планы. Он стоял на ступеньках и отдавал указания эльфам, расчищавшим в саду снег.

— П-позвольте, — промямлила Гермиона, пытаясь протиснуться между ним и перилами.

Люциус молча посторонился. На его лице больше не было вечно беспечной улыбки Казановы. Она не оглянулась на него, боясь встретиться взглядом, и быстро пошла по дорожке до ворот, чтобы скорее аппарировать прочь.

Роковой выбор

Первым делом Гермиона отправилась в Министерство. Зашла в свой кабинет и взмахнула палочкой, призывая пергамент, чернила и перо. Она не стала садиться на свое место — устроилась в кресле для посетителей и начала строчить заявление об отставке. Теперь и работа, и должность казались ей несущественной, но все же обузой.

Заявление легло на стол Министра Магии, но Гермиона не стала дожидаться, пока Кингсли отклонит его, — очень спешила в Гринготтс.

В Косом переулке, у магазинчика всевозможных вредилок, она столкнулась с мужем. Бывшие супруги посмотрели друг на друга, и Гермиона удивилась, как вообще узнала этого чужого человека.

— Ну, как ты? — тихо спросил Рон, отводя взгляд. — Я скучал…

— Прощай, — ответила она невпопад. — Все бумаги о разводе уже подписаны, так что…

— Гермиона…

— Не надо, Рон, — она пресекла его попытку взять ее за руку. — Не надо. Я была плохой женой, и мне… Я сожалею, что причинила тебе столько страданий.

— Как ты теперь будешь жить? — муж смотрел на нее с волнением, но в его взгляде читалась отстраненность.

— Не знаю, — чуть помедлив, ответила Гермиона. — Главное — скажи детям, что я их любила.

И она быстро пошла дальше, не дожидаясь, пока Рон спросит что-то еще. Он не стал догонять ее…

В банке Гермиона распорядилась перевести все средства, накопленные ею за жизнь, на два счета — для Розы и Хьюго — поровну.