Фандом: Ориджиналы. Хуже нужды покидать обжитый замок отца и отправляться в заброшенный храм, чтобы добыть Рог Изобилия, не может быть ничего. Так думала владелица разоренного феода, леди Морена. Ошибка стала очевидной, когда ей пришлось взять в напарники Артраана — преследующего свои цели дракона с вполне человеческими замашками, анекдоты о котором ходят по всему Северу…
292 мин, 36 сек 13855
Миррард никогда не был воином. Он весьма посредственно обращался с оружием (это было прерогативой второго рода Хранителей), не отличался выносливостью и силой. Зато память старика была настоящим кладезем знаний: грамотный уход за лошадью, десятки молитв для воинов, свойства трав и камней, умения лекаря… Особенно ценным в его положении оказались именно знания о помощи раненым — в лагере таких было предостаточно. Набеги нечисти и попытки людей дать отпор целым стаям разгуливающих по лесам останков животных регулярно уносили жизни воинов и пополняли ряды посетителей палатки священника. Тот готовил целебные мази, прижигал, зашивал и перевязывал раны, вытаскивал из них осколки зубов и когтей; ухаживал за пострадавшими, утешал их добрым словом. А помогал ему сын — Авейно. Он кипятил тряпье для перевязок, приносил еду и воду, искал ингредиенты для лечебных снадобий.
Так они и трудились, забыв об отдыхе, последние дни. Раненые благодарили их, делились с ними съестным и просто рассказывали последние новости: позавчера патрульные отряды отбили нападение большой стаи облезших волков, вчера утром в лагерь прибыли женщины и дети, бежавшие с окрестных селений, а к вечеру ряды ополченцев пополнили девять мужчин. Сегодня, еще до обеда, наконец-то объявились черные драконы с их хозяйкой, ведьмой Гаруной, а после ужина, как сообщала разведка, должна была прибыть армия императора Кроунта. Миррард не слишком интересовался подробностями баталий, да и к драконам, любимым детям Тьмы, приязни не разделял. Его вообще мало что теперь радовало: святыня, которую его род оберегал столетиями, была безбожно разграблена, он сам лишился дома. А последней из рода Лайерда, решительной и храброй, никогда не опускающей руки Морены больше не стало… От прежней жизни Миррарда остался лишь сын Авейно, а вместе с ним и надежда — если не вернуть древний артефакт, то, по крайней мере, не дать кому бы то ни было им воспользоваться. Но как бы велико ни было его горе, вечером, когда на лагерь опустилась тьма, он, поправив теплый плащ и тяжко вздохнув, покинул свою палатку да вместе со всеми вышел смотреть прибытие императора.
Вдали замерцали движущиеся светящиеся точки. Сперва казалось, что их не больше десяти, но число точек все росло с каждой минутой.
— Идут! — радостно прокричал кто-то. В лагере протрубил рог. Такой же звук донесся и со стороны все приближающихся светящихся точек.
Прошло совсем немного времени, и вереница одиноких огоньков превратилась в людской поток. Конные и пешие двигались неровными рядами. Держали в руках копья, треугольные синие щиты с силуэтами воронов да пылающие факелы… Десятки, сотни фигур воинов и лошадей, облитые светом тусклого месяца и отблесками огня, материализовались из темноты, поднимали в приветственном жесте руки, ладони которых были сжаты в кулаки.
— Да здравствует империя! Да здравствует император! — хором кричали, ударяя по мерзлой земле древками копий, ополченцы.
Мимо Миррарда проплыли всадники из авангарда, уже ступившие на территорию разбитого меж скал лагеря. Следом в сопровождении личной стражи шествовал сам император Иррау, Кроунт II — человек с острыми чертами лица, горделиво восседающий на горбоносом караковом<sup>3</sup> жеребце. А его армия все тянулась: медленно тащились сани, груженые всяким добром, вьючные животные, воины с геральдическими воронами на синих щитах…
Ополченцы ликовали, приветствуя подкрепление, но молчал Миррард. Он смотрел на блестящие наконечники копий, на мечи, на красивых крутобоких коней и на их всадников. Смотрел, понимая, что завтра будет бой, что многие из этих людей с молодыми лицами, с огнем во взгляде, завтра закроют глаза. Закроют их навсегда.
Священник улыбнулся засмотревшемуся на него всаднику и покинул ликующую толпу ополченцев. Тут он был лишним, а у палатки лекаря, возможно, уже ждали нуждающиеся в помощи раненые.
Дальний уголок лагеря, где обосновался Миррард с сыном, опустел: встречать императора бросились все, кроме редких дозорных, что грелись у костров. Священник брел меж наскоро разбитых палаток, ютившихся близко друг к другу, в тишине; слышны были лишь отдаленные радостные крики за спиной. Однако когда он приблизился к своему убогому жилищу, до него донеслись и другие звуки, человеческая речь. Авейно, оставшийся ждать отца, с кем-то разговаривал. Он сидел спиной к пришедшему около палатки лекаря, у костра, в обнимку с неизвестным человеком в бархатном плаще, на голову которого был накинут капюшон с золотой вышивкой по краю. Кроме того, в кругу у костра грелись еще восемь неизвестных в плащах. Услышав шаги, Авейно, голубоглазый белокурый юноша с веснушками на носу, обернулся и радостно воскликнул:
— Отец, госпожа Морена жива! Она вернулась!
Неизвестный скинул капюшон с нашивкой, из-под которого показались длинные русые волосы, и, поднявшись, взглянул на священника. Все те же мягкие черты лица, добрые глаза и шрам на щеке… Губы Миррарда дрогнули; не веря глазам, он медленно приблизился к Морене и крепко ее обнял.
Так они и трудились, забыв об отдыхе, последние дни. Раненые благодарили их, делились с ними съестным и просто рассказывали последние новости: позавчера патрульные отряды отбили нападение большой стаи облезших волков, вчера утром в лагерь прибыли женщины и дети, бежавшие с окрестных селений, а к вечеру ряды ополченцев пополнили девять мужчин. Сегодня, еще до обеда, наконец-то объявились черные драконы с их хозяйкой, ведьмой Гаруной, а после ужина, как сообщала разведка, должна была прибыть армия императора Кроунта. Миррард не слишком интересовался подробностями баталий, да и к драконам, любимым детям Тьмы, приязни не разделял. Его вообще мало что теперь радовало: святыня, которую его род оберегал столетиями, была безбожно разграблена, он сам лишился дома. А последней из рода Лайерда, решительной и храброй, никогда не опускающей руки Морены больше не стало… От прежней жизни Миррарда остался лишь сын Авейно, а вместе с ним и надежда — если не вернуть древний артефакт, то, по крайней мере, не дать кому бы то ни было им воспользоваться. Но как бы велико ни было его горе, вечером, когда на лагерь опустилась тьма, он, поправив теплый плащ и тяжко вздохнув, покинул свою палатку да вместе со всеми вышел смотреть прибытие императора.
Вдали замерцали движущиеся светящиеся точки. Сперва казалось, что их не больше десяти, но число точек все росло с каждой минутой.
— Идут! — радостно прокричал кто-то. В лагере протрубил рог. Такой же звук донесся и со стороны все приближающихся светящихся точек.
Прошло совсем немного времени, и вереница одиноких огоньков превратилась в людской поток. Конные и пешие двигались неровными рядами. Держали в руках копья, треугольные синие щиты с силуэтами воронов да пылающие факелы… Десятки, сотни фигур воинов и лошадей, облитые светом тусклого месяца и отблесками огня, материализовались из темноты, поднимали в приветственном жесте руки, ладони которых были сжаты в кулаки.
— Да здравствует империя! Да здравствует император! — хором кричали, ударяя по мерзлой земле древками копий, ополченцы.
Мимо Миррарда проплыли всадники из авангарда, уже ступившие на территорию разбитого меж скал лагеря. Следом в сопровождении личной стражи шествовал сам император Иррау, Кроунт II — человек с острыми чертами лица, горделиво восседающий на горбоносом караковом<sup>3</sup> жеребце. А его армия все тянулась: медленно тащились сани, груженые всяким добром, вьючные животные, воины с геральдическими воронами на синих щитах…
Ополченцы ликовали, приветствуя подкрепление, но молчал Миррард. Он смотрел на блестящие наконечники копий, на мечи, на красивых крутобоких коней и на их всадников. Смотрел, понимая, что завтра будет бой, что многие из этих людей с молодыми лицами, с огнем во взгляде, завтра закроют глаза. Закроют их навсегда.
Священник улыбнулся засмотревшемуся на него всаднику и покинул ликующую толпу ополченцев. Тут он был лишним, а у палатки лекаря, возможно, уже ждали нуждающиеся в помощи раненые.
Дальний уголок лагеря, где обосновался Миррард с сыном, опустел: встречать императора бросились все, кроме редких дозорных, что грелись у костров. Священник брел меж наскоро разбитых палаток, ютившихся близко друг к другу, в тишине; слышны были лишь отдаленные радостные крики за спиной. Однако когда он приблизился к своему убогому жилищу, до него донеслись и другие звуки, человеческая речь. Авейно, оставшийся ждать отца, с кем-то разговаривал. Он сидел спиной к пришедшему около палатки лекаря, у костра, в обнимку с неизвестным человеком в бархатном плаще, на голову которого был накинут капюшон с золотой вышивкой по краю. Кроме того, в кругу у костра грелись еще восемь неизвестных в плащах. Услышав шаги, Авейно, голубоглазый белокурый юноша с веснушками на носу, обернулся и радостно воскликнул:
— Отец, госпожа Морена жива! Она вернулась!
Неизвестный скинул капюшон с нашивкой, из-под которого показались длинные русые волосы, и, поднявшись, взглянул на священника. Все те же мягкие черты лица, добрые глаза и шрам на щеке… Губы Миррарда дрогнули; не веря глазам, он медленно приблизился к Морене и крепко ее обнял.
Страница 70 из 85
